Сам Ярослав ловы не особенно жаловал. Не был он охотником, не любил рисковать собой, бросаясь с рогатиной на медведя или уворачиваясь от клыков дикого кабана и рогов ярого тура. Другое дело, что ловы немного отвлекали от тяжких державных дум, от забот об устройстве своей земли и потому были важны и даже необходимы ему.
Расступился лес, широкое поле открылось впереди, ветер засвистел в ушах Соловьём-разбойником. Дорога круто пошла вниз, пересекая песчаные террасы и выводя к берегу среброструйного Днестра.
Кони дружинные с довольным фырканьем устремлялись в воду. Брызги летели во все стороны. Ярослав спешился, поднялся по реке чуть выше, набрал в ладони воды, жадно попил, ополоснул лицо.
Всё вроде шло хорошо. Он выгнал из Киева вздорного Давидовича, победил в жаркой сече половцев, раскрыл боярский заговор, отбил нападение берладников. Заключил, в конце концов, союзные договоры со всеми ближними соседями. Но чего-то душе и сердцу не хватало. Чего, и сам сразу понять не мог.
Ярко светило на голубом небе солнце. Близил полдень. С реки дул лёгкий ветерок, ласкал разгорячённое скачкой чело. По телу растекалась благодать. Всё-таки Чагр — молодец! Ублажил, вовремя учинил эти ловы, отвлёк от дел. И князь, обернувшись, едва ли не впервые улыбнулся ему широко и добродушно, а не через силу. Проницательный боярин, видно, приметил перемену княжьего настроения. Подъехал поближе, ловко спрыгнул с седла, предложил:
— В Галич воротимся, прошу в гости, светлый княже! На пир!
Ярослав милостиво дал на это своё согласие.
...Пировали на широкую ногу, весь цвет галицкого боярства собрался под крышей Чагрова терема. Светлы и просторны хоромы боярина, хоть и не столь велики вроде бы. Но всех, кого надо, вместили, и тесно не было. Во время трапезы улучил хлебосольный хозяин мгновение, привёл в горницу и представил Ярославу двоих дюжих хлопцев — сынов.
— Чада мои, Лука и Матфей. Хочу просить тебя, взял бы ты их, светлый княже, к себе на службу. Пользу тебе принесут. Гонцы, биричи, послы...
Вслед за Лукой и Матфеем подвёл Чагр к Осмомыслу черноволосого кустобородого юношу, внешне сильно смахивающего на половца.
— Племянник, Акиндин. Сестры покойной сын. Силу в дланях имеет неимоверную. Просится в дружину. Примешь?
— Отчего не принять? Всех приму, коли желание имеют.
Акиндин упал на колени, стукнулся лбом о пол. Промолвил громким хриплым голосом:
— Спасибо, князь!
Пировали с утра до глубокой ночи. Стольники разносили яства. Среди прочих обратил внимание Ярослав на невысокую девочку-подростка в цветастом саяне с узорочьем по вороту и рукавам. Вроде девочка как девочка, много таких вокруг. Ну, личико смазливенькое, глазки серенькие чуть с раскосинкой, носик прямой и тонкий, светленькая косичка за спиной, а что-то было в ней завораживающее, отчего-то заходило толчками в груди сердце.
Чагр уловил направление княжеского взгляда, сказал вполголоса:
— Дочь. Настасья. Рада всегда угодить тебе, светлый княже.
— Сколько ей? — спросил, с трудом оторвавшись от созерцания отроковицы, Ярослав.
— Двунадесять.
— Малая.
— Ничего. Лето — другое, и невеста, — Чагр рассмеялся.
Он жестом подозвал дочь к себе.
— Поклонись князю! — велел с неизменной широкой улыбкой.
Настасья покорно, потупив взор, отвесила Ярославу глубокий поклон, коснувшись ладонью пола. Затем она поднесла ему чару с вином, молвила тонким звонким голоском:
— Выпей, княже! Да придёт к тебе счастья свет!
Юная совсем отроковица, а как светятся серые глазки! Какое лицо у неё прекрасное! И уже проступают под саяном округлости грудей. Или кажется ему, Ярославу, всё это?! И нет никакой Настасьи вовсе, а это всего лишь блажь, морок? Или подсыпали ему боярские слуги в вино какого зелья?
Он вышел на гульбище, вдохнул в лёгкие свежий вечерний воздух. Глянул на звёзды, отыскал Стожары[259], ковш Большой Медведицы, Прикол-звезду[260]. Отодвинул прочь от себя суетные мысли, коротко распорядился седлать коня. Распрощался с хлебосольным хозяином, выехал за ворота, медленно поехал по спящей улице к своему дворцу. Девочка Настасья почему-то упрямо не выходила из головы. Что-то колдовское чудилось в её глазах, во всём её лице, в тонкой фигурке. Что, понять было невозможно. Только почувствовал Ярослав вдруг, в единый миг, что жизнь его вот-вот сделает крутой поворот. Как вот эта дорога, змеёй петляющая по склону горы. И никуда не уйти, не деться, не убежать ему от этого поворота, от извилистой петли, от судьбы.
За пятьдесят гривен серебра Ярослав выкупил у Святополка пленного хана Башкорда. Половца поместили в одну из узких теремных башен княжеского дворца и приставили к нему крепкую охрану из оборуженных копьями гридней. Хана хорошо кормили с княжого стола, иногда выпускали в сопровождении стражей подышать свежим воздухом на гульбище, но следили за ним крепко. Всюду, куда ни бросал взгляд хмурый Башкорд, видел он острые наконечники копий и кольчатые доспехи. Прошла седмица, месяц. Казалось, позабыли все о знатном пленнике, занятые своими каждодневными делами.
