...Сверкали, разрезая воздух, скрещивались со скрежетом харалужные сабли. Избигнев нападал, потом оборонялся, хладнокровно отбивая косые стремительные удары угра. Фаркаш багровел от злобы, кричал по-угорски обидные слова, рубился с яростью, но одолеть противника покуда не мог.
В разгар поединка, когда окружившие их дружинники, подбадривая бойцов, уже начинали терять терпение, ожидая, чем же закончится эта их схватка, прорвалась и с отчаянным бесстрашием бросилась под смертоносные клинки Ингреда. Неожиданно сильно и цепко ухватила она сражающихся за запястья и с силой вывернула их, да так, что у обоих мужей сабли вывалились из рук.
— Петухи! — В глазах её полыхал гнев. — Что творите?! Надоело жить?! Прекратить!.. Немедленно прекратить!
— Во девка! — Восхищённо пробасил кто-то из собравшихся во дворе ратников.
— Такая и в полымя кинется!
— Вовсе страха нету!
— А длани экие крепкие! У обоих сабли пани!
Галичане и люди Риксы восхищались, качали головами.
Избигнев стоял молча, ошарашенно глядя то на Ингреду, то на Фаркаша, то на свою обронённую саблю. Боли в руке он не ощущал, хотя, надо сказать, не слабо ухватила его рассерженная девица. Неожиданно у самого лица его возник маленький кулачок.
— Ты чуть не убил моего жениха!
— Не ведат, что он — твой жених. У нас с ним давний спор. Всё никак не можем его завершить.
— И нечего! Не смейте! Стыдно, княжеские люди, а как... дети... Негодные мальчишки!
Прелестен был тонкий голосок с акцентом. Избигнев невольно улыбнулся, чем вызвал недоумение и гнев девушки.
Тем временем Фаркаш, буркнув недовольно:
— Встретимся ещё! — подобрал своё оружие и поспешил скрыться меж деревьями в саду.
— Не смейте! — в сердцах топнула Ингреда ножкой в кожаном выступке[219]. — Почему вы все такие?! Кровь льёте, убиваете, калечите друг дружку! А?! Вот ты! — обратилась она снова к Избигневу. — Подарил мне цветы, говорил добрые слова — и чуть не убил ближнего своего! Не знаю, что у вас за спор. И знать не хочу! — она брезгливо махнула хорошенькой белоснежной ручкой. — Но нельзя его решать оружием. Предоставьте Богу и времени решать.
— Ты права, милая девушка. Мы — плохие люди, грубые и жестокие. Не можем, чтоб не драться, — тихо промолвил Избигнев.
Толпа отроков и гридней вокруг них схлынула, рассосалась. Стояли они вдвоём на ровной вытоптанной площадке, окружённой высокими липами.
Ивачич встал на одно колено, склонил голову и поцеловал край платья Ингреды.
— Я виноват... Должен был догадаться... Да я и так догадался... Но у нас давняя неприязнь... Он первым начал... Я ответил... Не мог по-иному... Один раз тогда, под Перемышлем, не удалось оружье скрестить. Во второй раз угорская королева прекратила наш поединок. Как и ты, прибежала, велела вложить сабли в ножны. Теперь ты...
Ингреда молчала, стояла с гордо поднятой головой, слушала. Гнева в глазах её уже не было, любопытством светились хорошенькие глазки, разгладились морщинки на высоком челе.
Избигнев не выдержал. Сказал, неожиданно даже для самого себя:
— Ингреда, дева милая! Жалимая! Брось, не выходи за Фаркаша! Он грубый и жестокий человек. И хвастлив не в меру. Выходи за меня. Любить тебя до скончания дней буду. Красавица, умница моя! Несчастна будешь ты с ним!
Ответом были сверкнувшие вновь гневом прозрачные серые глаза.
— Как ты смеешь?! — ожгли его полные изумления и злости слова. — Явился тут! Чуть не убил!..
Рыдания оборвали речь Ингреды. Закрыв руками заплаканное лицо, бросилась она вглубь сада. Громко зашуршала потревоженная листва. Расступились на миг, пропуская её, ветви дерев.
Избигнев с отчаянием посмотрел ей вслед и метнулся к крыльцу.
...Вечером, когда лежал он в утлом покое, который выделила им на двоих с Семьюнком королева Рикса, вдруг нарушил его безрадостное тоскливое одиночество настойчивый громкий стук в дверь.
Ингреда, простоволосая, в тёмном дорожном плаще с капюшоном, решительно опустилась на лавку. Сколь быстро менялось её настроение! Улыбка уступала место гневу, гнев — радости. Сейчас же она выглядела какой-то умиротворённой, потишевшей. Сказала просто, без затей:
— Согласна на твоё предложение. Выйду за тебя.
Видя, что Избигнев молчит, ошарашенный, оглушённый, не верящий своему нежданно свалившемуся на голову счастью, она сочла нужным добавить:
— Я видела, как Фаркаш бил своего холопа. Плетью, со злобой. Ты говорил правильно. Я всё поняла. Прости, если можешь... Я... я...
Она не договорила. Жаркий поцелуй в уста прервал её слова.
— Сватов пришлю. Заутре же. А покуда...
— Ночь эта наша с тобой, — прошептала Ингреда, сбрасывая с плеч плащ.
Избигнев притянул её к себе, обнял за хрупкие плечи, снова впился в алые уста.
Была южная ночь, чёрная, непроглядная, было желание, и было ощущение безграничного счастья. И были шелковистые волосы, щекочущие ему лицо, и пальчики девичьи тонкие, ласково гладящие грудь, и уста пылающие, и неистовое возбуждение, и после блаженство, покой, истома, и сон предутренний, и тихое посапывание её рядом, и длань её, покоящаяся на его животе.
