— Но что помешало нам встретиться? — вернулись житейские вопросы к Судских. — Что случилось с вами?
— Президент Гречаный помог разыскать тебя. Сказал, что ты ранен и тебя лечат на Камчатке. Сердце, сынок. Оно переполнилось счастьем и не выдержало полета: наперекор врачам я махнул на другой край земли, к тебе, и перехитрил их, — постариковски лукавил Бьернсен. —Они сказали, что я умру без Божьего бллгословсппм, а и оказа лся ближе других к Богу на высоте двенадцати тысяч метров Я не жалею ( кажу геОе, сынок, самое главное: скоро тебе назад и знай, я чане та л iet>e, как единственному наследнику, свое огромное еоетяпие Пока деньги значат многое, а твой отец не самый последний богач планеты, — прихвастнул Бьернсен. — Употреби мое богатство на подготовку к новому потопу.
— Кто это сказал? — не поверил Судских.
— Тише, княже, — шепнул Тишка. — Так распорядился Всевышний.
— Пока об этом знаешь только ты и сможешь, как легендарный Ной, взять в другую жизнь лучшее. Знания, сынок. Нынешнее поколение сильно растеряло их, а рядом с ними утрачивают блеск любые ценности. Мир поглупел основательно, с дебилами далеко не уехать.
— Пора, княже, — шепнул зачарованно слушающему Судских Тишка. — Всевышний зовет тебя. Прощайся.
Судских встряхнулся:
— Пора, отец. Прощай. Когда еще свидимся?
Хотелось спросить обыденно: «Как ты устроился?» Язык
не смог. Хорошо хоть Бьернсен поспешил с ответом:
— За меня не беспокойся. Всевышний определил мне место в самом высшем ярусе. Могу общаться, с кем хочу, и даже возвращаться изредка на Землю. Я Лебедем стал. Понимаешь? Посланцем Всевышнего. Но как же я счастлив, что у меня такой сын! Да... — прижал ладонь к своему лбу Бьернсен. — Опять чуть не забыл главного: как бы ни уговаривали тебя в будущем, не селись в окрестностях Зоны.
— Не понимаю, отец, — промолвил Судских, действительно не уловив связи одного сказанного с другим.
— Позже поймешь, но знать должен сразу. Я ведь не только сколотил приличное состояние, но создал единственную в мире лабораторию геосенсорики. Исследования показали, что
но с экрана, и в последний момент улыбка стерла угрюмос ть, и снова переиначивались волнами грани и линии, пока наконец картина внезапно не застыла перед ним.
— Видишь меня?
Судских увидел нечто, похожее на громадное табло с мерцающими огоньками по всему полю. Звучал голос, и огоньки меняли цвет и накал, тогда Судских успевал составить из огоньков портрет. Лицо возникало неожиданно, и вначале Судских не успевал запечатлеть его.
— Вижу, — ответил он. — Ты Бог?
— Не огорчай меня, не задавай вопросов. Я жизнь, и ты мое проявление. Для меня все живущие одинаковы, часть меня Сущего, и подчиняются мне покорно. Иначе я не Бог.
Судских не испугался, не почувствовал замешательства: наоборот, дерзость спешила проявиться. Вопросов задавать нельзя, тогда он нашел другой способ диалога.
— Я наблюдал другое в жизни. Одни подчиняются, другие бунтуют, — говорил он неторопливо. — Одних ты приблизил, других отталкиваешь.
— Неправда. Это придумано хитроватой земной сущностью. Как я могу любить свои глаза и забывать ноги? — Огоньки составились в портрет с добрыми глазами Ильи Трифа, и Суд-ских осмелел больше.
— Некий народ божится твоим именем, называя себя избранным.
— Будь проще. Если бы эти люди умели плавать под водой, как рыбы, и летать, подобно птицам, тогда бы им можно верить. Не имея таких качеств, это племя дурачит остал ьных. Простите его, оно избрало свой способ выживания. Нельзя же уничтожать без надобности лягушек за то, что они мерзко выглядят. Я никого не уничтожил за хитрость или дерзость, любая особенность делает живущих сильнее или слабее от того, как они распорядятся своими особенностями.
Огоньки на табло высветились в лицо Георгия Момота. Он не назидал, а излагал естество проявлений.
— Мой отец сказал, что мне уготовано стать Ноем...
