Мертвые сраму не имут, но в гробу бедный Фима в полном смысле слова поворочался. Жизнь продолжалась, и товарищ Фимы по сатирическому цеху, выступая на концерте по случаю Дня Парижской коммуны, вскользь упомянул о том, что готовится к выходу в свет книжка юморин Фимы Иванова под названием «Яйца в профиль, яйца в фас». Товарища Фимы звали Леон Бронштейн, и через неделю Москва была взбудоражена сообщением о его трагической гибели.
Также в подъезде своего дома, также с проломленным черепом. Теперь по ЦТ выступил Генеральный прокурор и доложился народу о захвате склада наркотиков на квартире Леона Бронштейна. Ведется следствие. Следствие ведут знатоки.
Вскоре по этому делу взяли телекомментатора Абрама Терца, еще одного сатирика, любимца Одессы, но проживающего в Москве Миню Крачковского. Под руку попались Окопник и Кирилл Пугачев. Доказательства причастности неопровержимые. Повезло одной Крысе Робокайте — была на гастролях в Испании. Пела, как обычно, серенько, но повезло крепко! Вся Москва зло обсуждала именно этот последний случай: серенькая внешность, серенький голос, а денег куры не клюют. И милиция до Испании не дотянется! Ну не сволочи эти мормойцы, а?
Волна стихийных митингов прокатилась по столице. «Милиция нравов» пресекала их жестко, но голоса митингующих звучали резко.
— Вы что делаете, славяне? — возмущались ветераны труда, афганской и чеченской войн. — Нас гробят и грабят жиды, а вы еще палками по головам! Бей жидов, спасай Россию!
Следствие по делу наркомафии разрасталось, ниточка повела к банкирам, фирмачам и коммерсантам. Постепенно уплотнялась ниточка очередей к ОВИРам. Она стала весьма заметной после взрыва бомбы в ЦУМе. Народу наваляло уйму. Бомбиста взяли там же. Им оказался преподаватель консерватории Осип Шендерович. Белый как мел, предчувствуя скорую расправу, он закричал дико: «Братья, опомнитесь, я бомбы никогда в руках не держал!» Забили на месте.
Участились случаи нападения на квартиры лиц неславянской национальности, убийства и грабежи. Москва спала неспокойно.
«Цунами, цунами, не шуткуй с нами, — юморил про себя начальник «милиции нравов» генерал Христюк, знакомясь со сводками ночных происшествий. — Какие там стихийные бедствия, какие там неожиданности! Народ не проведешь, знает, кого бить!»
Христюк находился в прекрасном настроении, несмотря на мрачные цифры ночных дел: 38 вооруженных налетов, 23 ограбления с применением физической силы, 14 изнасилований, погибло 54 человека, из них 13 детей. Хорошо ему было оттого, что задержанного певца Окопника он лично таскал за нос и бил по мордасам. Припомнил тому богомерзкое пение и болтовню о высоком искусстве. Сам Христюк в искусстве ничего не понимал, но догадывался: если кто-то много рассуждает о прекрасном, значит, сам ничего в нем не смыслит.
Ознакомившись со сводкой, Христюк вызвал своего заместителя по политчасти Мастачного. Оба призывались когда-то с Черниговщины во внутренние войска, отслужив, по оргнабору, осели в Москве, пошли в постовые, почти разом женились на лимитчицах, выправили аттестаты зрелости через какого-то потерпевшего, выучились по такому случаю в Милицейской академии, и похожи они были друг на друга, как две черниговские картофелины, плотненькие и кургузые. Шли бок о бок по жизни, подталкивая друг друга на верх служебной лестницы, но поднимались по ней с разницей в одну ступеньку: сначала Мастачный подсаживал Христюка, потом Христюк вытаскивал Мастачного. На дружбу это не влияло: синхронность поступков шла в ногу. Оба одновременно взялись осваивать теннис, а жены — английский язык; мужья распробовали джин, а жены — крекеры.
— Текеть мазут, Вася, — кивнул на сводку Христюк.
— Народный гнев, Федя, — понял того Мастачный.
— Президент опять собирает МВД и разведку...
— Будь спок, Федя. Шестеро задержанных на месте лиц кавказской национальности, пятеро убиты в перестрелке. Видать, им житья не дают жиды. Муниципалы и регионалы нас поддержат, у них тоже хорошие результаты.
— Одно дело делаем, Вася, — согласился Христюк и стал собирать бумаги в папку для доклада.
Судских также вызвали в Кремль. Он взял водителя на тот случай, чтобы в дороге проглядеть последние оперативки и доклады начальников отделов о проделанной работе.
Первый квартал сложился напряженным. То тут, то там появлялись листовки с призывом бить иноверцев, сплотиться вокруг Православной церкви. Церковь же заняла позицию стороннего наблюдателя. Судских передали, что президент лично просил патриарха вмешаться, но владыко сослался на дела сии как на светские и напомнил президенту о Трифе. Президент соответственно сделал накачку Воливачу, а тот, калач тертый, попросил у владыки конкретики, чем именно Триф вызвал гнев Церкви. Топтались по кругу, а листовки стали появляться более агрессивные и злые.
Одну из них он держал сейчас в руках:
