Тетя Зина(закрыла лицо руками). И ведь стрельнет, зараза! Она на все способная!
Люба. А вам этого и надо, да? Ждете не дождетесь!.. (Приставила пистолет к виску.) И очень просто. Раз — и там. Только вот что вам сказать на прощанье перед смертью?..
Все в ужасе застыли в ожидании выстрела.
Ладно, умру молча. (Закрыла глаза, нажала на курок, но выстрела нет — осечка; с искренней обидой.) Ах, оставьте!.. Даже на это у меняя в жизни удачи не хватило!
Тетя Зина(открывает лицо). Не балуй, шалая! Милицию вызову! Много на себя берешь!
Зоя. А если б стрельнул?! Страшно подумать!
Алена. Хоть бы ты, Любка, о других подумала, прежде чем стреляться!
Люба(навела на них пистолет, кричит страшным голосом). А ну, ложись! Хенде хох! Стреляю без предупреждения!
Алена(кинулась за сложенные в штабель пляжные лежаки). Люди! Лю-у-ди-и!..
Тетя Зина(на всю набережную). Ратуйте!..
Зоя. За что, Любочка? За что?!
Люба(опять приставила пистолет к виску; очень серьезно и спокойно). Если по второму заходу не застрелюсь, значит, новая полоса в жизни пошла. (Нажала на спуск, раздался оглушительный выстрел: Люба, оглушенная, постояла несколько мгновений с закрытыми глазами, потом открыла их, сказала очень буднично.) Как минимум, импортные сапоги достану по себестоимости…
4Начало апреля — южная, разом, весна. Зацвел миндаль, дрок, посветлела, обновляясь, хвоя сосен и кипарисов. Высокое, безоблачное небо, спокойное море. Скоро закат.
Кафе «Эспаньола» вновь открыто, столы и стулья перед ним стоят на своих местах под разноцветными полотняными зонтами, жезлонги и велосипеды-катамараны перебрались опять вниз, на пляж.
Перед кафе Тетя Зина, в хрустящем от свежести белом халате, наводит порядок и красоту.
На набережной, с голыми, не загорелыми еще ногами из-под ставшего ей за зиму коротковатым форменного платья, с портфелем в руке, появляется Люська. Таясь от матери, смотрит издали на «Эспаньолу».
Тетя Зина(заметила ее; кричит привычно). Люська, опять?! Богом молю! И что тебе на этой заразе, кроме глупостей?.. Ты меня в гроб вгонишь! Уроки не учены, постель с утра не убранная, — нет, ей только бы круги давать вокруг этой посудины ржавой! Марш домой, чтоб я тебя не видела!
Люська пошла было с оскорбленным и независимым видом.
(Неожиданно для себя самой.) Постой! Стой, тебе говорят!
Люська остановилась, повернулась к матери.
(Вышла наружу; стучит кулаком по обшивке «Эспаньолы».) Она ж деревянная! Мертвое дерево! Ты бы о матери подумала! Я ж у тебя пока живая! С ней ты как с родной, с бочкой этой дырявой, а с матерью — ни слова от сердца. Одна радость от тебя — Люська, нельзя, Люська, не смей, Люська, крылышки опалишь — поздно будет!.. (Подошла к ней вплотную; просительно и жалко.) Мало я тебя ремнем учила, мало за косы таскала от материнских моих слез, так где твоя благодарность?
Люська только пожала плечами.
Или для тебя не она деревянная, а я? Так ты так прямо и скажи, чтоб я хоть знала!
Люська отрицательно покачала головой.
Или тебя в даль, куда глаза глядят тянет, чтоб ей пусто было?
Люська утвердительно качнула головой — мол, тянет.
Так не обязательно в матросы! Окончишь хоть восемь классов, если в техникум не хочешь, — сама тебя в буфетчицы на приличное судно устрою. Хоть не зря от качки мучаться!
Люська отрицательно покачала головой — мол, не хочу.
Чего тебе надо?.. Родной матери ты можешь поднатужиться — сказать словами, чего тебе надо?!.
