– Не красавица, но что-то в ней есть, – сказал Росомаха. – Фигурка складненькая, ножки маленькие, ходит быстро… Я за ней шел по Виндавской – так нарочно замедлять шаг даже не приходилось. Недалеко от больницы она подошла к дому… А почему она вообще туда пошла, как вы полагаете, господа? А она увидела, что «Панар-Левассор» у сарая стоит. То есть любовник на автомобиле не уехал. И ее это, видать, обеспокоило. Она постояла, подумала, да как рванет к Виндавской! И у самого дома встретила выходящего оттуда господина. Они сразу же вошли туда вместе, но я успел разглядеть. По описанию Леопарда, это тот господин, что похитил госпожу Крамер: щупленький, узкоплечий, как гимназистик, только с черными усами. Что, пасьянс складывается?
– Пасьянс формально складывается, – подтвердил Лабрюйер. – Но представь, что в твою колоду замешались картинки того же размера, что и карты, но самые неожиданные. Скажем, рождественские ангелочки. Или виды Крыма. И как их понимать – неизвестно.
– Представил. Ужас что такое.
– Дальше что было?
– Я заподозрил, что они куда-то поедут вместе. А там вторая больница рядом, если повезет, можно взять ормана. Орманы еще часто стоят у Агенсбергского рынка, но туда было далеко бежать. Я, перекрестясь, – к больнице. Повезло – послал Господь ормана. Но мы с ним вместе прождали в закоулке чуть ли не час. Потом к дому подкатил автомобиль. Дамочка и тощий молодчик вышли и уехали. Догнать их мы не сумели. Но покатила эта пара к реке. Я запомнил приметы автомобиля, можно будет его отыскать. Это вроде бы модель «С-24», та, что была заказана для царского гаража, цвет – темно-синий, густой, очень для такого автомобиля подходящий.
– Хорошо, – сказал Хорь. – А теперь запоминай адрес…
Он объяснил Росомахе, где именно спрашивать об учительнице итальянского языка. На том разговор и окончился.
– Пасьянс… – пробормотал Лабрюйер. – Будь он неладен…
– Сложим, – ответил Хорь. – Непременно сложим. Я научусь.
– Хорь, ты не хотел бы перекусить?
– Хотел бы.
– Пошли напротив!
– Кавалер угощает? – кокетливо спросил Хорь и вдруг преобразился: – Я современная передовая женщина, я не позволю, чтобы за меня платили, это унижает женщину! Я всегда и всюду плачу за себя сама!
– Театр по тебе плачет, – ответил Лабрюйер. – Пойду пальто надену. В тужурке как-то неприлично…
Они вышли на Александровскую и дошли до перекрестка, чтобы не перебегать с риском попасть под трамвай или автомобиль. Хорь решительно отказался брать Лабрюйера под руку и, отлично копируя манеры эмансипэ, задрал нос и прошел вперед. Лабрюйер, невольно улыбаясь, позволил ему этот маневр – и тут ощутил подергивание за рукав.
Он обернулся и увидел Глашу.
– Тс-с-с! – сказала горничная и стремительно сунула ему в карман сложенные листки. Не успел он и рта разинуть, как Глаша убежала, и оставалось лишь, глядя девушке вслед, любоваться, как плещется подол коротковатой, открывающей лодыжки юбки и мелькают быстрые ножки в изящных, явно подаренных Ольгой, ботиночках.
В кармане было очередное письмо Наташи, а в голове – смятение: надо же хоть что-то написать в ответ!
Чтение письма Лабрюйер откладывал и откладывал, пока не настало время идти домой.
Дома было хорошо – прислуга квартирной хозяйки, фрау Вальдорф, как раз топила печку, а на столе стояла накрытая салфеткой тарелка – фрау прислала образцовому жильцу две домашние булочки с вареньем.
Нужно было достать из кармана письмо. Лабрюйер знал, что там не будет упреков. И все же беспокоился – что еще могло прийти на ум Наташе? Какие новые загадки придется разгадывать?
Наконец он собрался с духом и развернул письмо.
«Саша, я долго не решалась написать об этом. Если бы ты не знал, в какую беду я попала, если бы сам меня не спас, – я бы промолчала. Есть вещи, о которых нельзя говорить мужчине, чтобы не потерять его, а я безумно боюсь тебя потерять, – писала Наташа. – Но ты знаешь, что после смерти мужа я вступила в отношения с другим человеком. Обычно ради приличия говорят “близкие отношения”, но мы не были близки. Мы просто хотели воспользоваться этим…»
– Ничего не понимаю… – сказал Лабрюйер. Дальше читать не хотелось. Наташа была права – не всякая откровенность полезна. Лабрюйер прошелся по комнате, швырнул письмо на стол, оно слетело на пол, листки легли веером, он рассердился непонятно на что, отвернулся от письма, потом все же поднял и начал читать с другого листка.
