Потом он даже до того додумался, что сработал охотничий инстинкт. Не зря же Лореляй называла его полицейской ищейкой, а Енисеев похвалил бульдожью хватку. Лабрюйер увидел преступника – и просто не мог не кинуться в погоню.
Но что делать дальше с этим преступником – он еще не знал.
– Добрый день, господин Розенцвайг, – сказал он, придерживая дверь на тугой пружине, чтобы Розенцвайг мог войти со своей корзинкой.
– Добрый день, сейчас, сейчас… – рассеянно ответил инженер и побежал через вестибюль к двери в дальнем углу.
Лабрюйер с любопытством разглядывал публику. Ему доводилось бывать в политехникуме, и он немного завидовал этой молодежи, которая за родительские денежки живет, как в раю, иногда учится, но чаще безобразничает и при этом покидает стены alma mater с такими необходимыми теперь знаниями.
Розенцвайг вернулся озабоченный.
– Сторож куда-то пропал, – сказал он, – что же мне теперь делать?
– А что такое?
– По важному делу нужен. Придется ждать, а я на полчаса со службы вырвался.
– А не могу ли я вам помочь? – наугад спросил Лабрюйер. – Передать что-нибудь сторожу на словах?
– Можете! Вот эту корзинку! И вот пятьдесят копеек.
– Хорошо, передам.
– Я ваш должник!
– Вы легко можете мне вернуть долг. Я слыхал, вы яхтсмен. Мои московские друзья хотят купить недорого яхту в Риге, можно старую. Им на один-два сезона. Не посоветуете ли?
– Я бы свою охотно продал, пока она совсем не развалилась, – признался Розенцвайг.
– Но они бы хотели яхту с приданым – то есть с матросами, которые знают судно и могут за ним присматривать, делать необходимый ремонт.
– Нет, матросов у меня нет. Были, но я давно уже не выходил даже на Двину. Этой «Лизеттой» пользуются все мои друзья, только не я. Они ее и чинят по необходимости. Я думал, что один мой товарищ ее купит, два года назад очень на это рассчитывал, но он отказался.
Сообщение было довольно странным – для чего бы Розенцвайгу врать? Или он настолько хитер, что понял подкладку вопроса?
– Мы могли бы встретиться и обсудить это дело, – предложил Лабрюйер.
– Охотно… так вы отдадите корзинку сторожу?..
– Отдам, а что сказать при этом?
– Что тут продовольствие для Отто Розенцвайга, тетрадь, карандаш, книжки. Меня можно найти на «Фениксе» через канцелярию! Благодарю, благодарю!
Розенцвайг умчался, а Лабрюйер остался с корзинкой, недоумевая, для чего студенту – видимо, младшему брату, – продовольствие.
Он дождался сторожа и передал поручение Розенцвайга.
– Тише, тише… – прошептал сторож. – На нас смотрят, идите за мной… давайте корзинку… что там?..
– Продовольствие, книжки тетрадь, карандаш.
– Тетрадь – это хорошо. А то они, пакостники, от скуки такое сочиняют… Тсс… начальство… уходите, уходите, ради бога…
Сторож с корзинкой исчез в своей конурке, а Лабрюйер пошел к выходу, ломая голову над словами Розенцвайга. Они как-то неожиданно совпали с сообщением из Выборга – инженера ни на яхте, ни на молу тамошние яхтсмены не видели. Но ведь Розенцвайг мог почуять опасность и соврать. Люди с такими выпученными глазами с виду на врунов не похожи, но именно им удается самая бесстыжая ложь.
Лабрюйер шел по Александровской, и так, и сяк поворачивая слова Розенцвайга, но каждое могло оказаться враньем. Возможно, он решительно всем на всякий случай говорит, что давно никуда не ходил на «Лизетте». Причем сразу, не дожидаясь вопросов… а странно, что у него есть младший братец, которому неинтересна яхта… Или не братец, кузен, дальний родственник… если он студент, то вряд ли ему более двадцати пяти… самый прекрасный возраст для атлетической гимнастики и любомого студентами фехтования, для конных и морских подвигов…
Розенберг привязан к этому Отто, раз таскает ему в политехникум продовольствие…
И тут Лабрюйер, остановившись на углу Александровской и Мельничной, громко сказал:
– Дурак!
Это относилось не к кому-то из прохожих, а к нему самому.
Из кусочков, из осколочков, из непонятных словечек картинка сложилась.
Отто Розенцвайг за какие-то подвиги угодил в карцер. Узников кормили, но кормили плохо – чтобы осознали свою вину и раскаялись. Вот почему Феликс Розенцвайг тайно передал ему через сторожа корзинку с едой. Пятьдесят копеек, видимо, были обычной таксой. В корзинке лежала тетрадь, а что по этому поводу сказал сторож? Он сказал про пакостников, которые от скуки такое сочиняют!..
И точно – Лабрюйер знал же, знал, что стены карцера до самого потолка разрисованы и исписаны студентами! Институтское начальство относилось к этому обычаю снисходительно, не приказывало белить стены и, очевидно, от души развлекалось, заглядывая в карцер и даже приводя туда гостей.
Где-то там, в углу, Андрей Клява, чувствуя, что рассудок мутится, и, боясь, что записи на задних страницах учебников уничтожат враги, написал правду об убийстве Маши Урманцевой! И она все эти годы пребывала там нетронутой, как и фривольные женские фигурки, как и эпиграммы на русском, латышском, немецком, французском, польском и даже на латыни.
Осталось попасть в карцер.
