Но стрельба не началась – тот, кто сидел в лаборатории, завозился, словно бы барахтался, и несколько секунд спустя жалобно завопил:
– Я ничего не трогал!
– Пича, ты, что ли? – спросил ошарашенный Енисеев. – Что ты там делаешь? Леопард, включи лампочку.
Оказалось, Пича устроил в лаборатории целое логово из толстых портьер, которые использовались для драпировок при создании аристократического фона.
– Ты зачем сюда залез? – напустился на него Лабрюйер.
– Она меня высечь хочет, – ответил Пича.
– Матушка?
– Да! Она говорит – я для каких-то пакостей утюг утащил! А я утюга не трогал, честное слово! Зачем мне ее утюг? Что я им гладить буду?!
– Штаны бы не мешало, – заметил Енисеев. – А теперь расскажи-ка про эту беду с самого начала.
– У нее утюг пропал. Всюду смотрела – нет утюга, а ей белье гладить… А утюг хороший, новый! А она говорит – я утащил, а мне-то он зачем?
– Новый утюг продать можно, – ответил Лабрюйер.
– Да не брал я его! Если бы я что-то и стянул, так не утюг, а серебряные ложки! Они у нее в комоде под бельем спрятаны… ой!..
– Спасибо, что навел. Мы сейчас все бросим и пойдем воровать у госпожи Круминь серебряные ложки, – очень серьезно сказал Енисеев. – Ладно, бог с тобой, спи. Придется мне опять сыграть роль рождественского ангела для вашего семейства.
– Ты что, хочешь купить утюг? – удивился Лабрюйер.
– Почему бы нет? Все в жизни нужно испытать – а утюгов я еще ни разу не покупал и даже не знаю, как это делается. А подбросить утюг попросим Яна.
Сказать, что Мюллер обрадовался, – значит назвать величественную Ниагару водопадом на курляндской речке Вента. Он обещал через полчаса ждать на углу Гертрудинской и Дерптской. Приехал бы и раньше, но автомобиль стоял в гараже за два квартала от дома, пока добредешь, и нужно было еще заполнить бак бензином.
В фотографическое заведение можно было попасть несколькими способами. Во-первых, через парадный вход, с Александровской. Во-вторых, задворками, с Гертрудинской. В-третьих, Пича обнаружил еще одну возможность: зимой штурмовать забор во внутреннем дворе со скопившегося возле него плотного сугроба. Это означало, что на Гертрудинскую есть целых два выхода. Был и четвертый – в том же внутреннем дворе имелся вход в подвал, вечно запертый, но если наконец подобрать ключ, то можно было, по расчетам Барсука, выйти в большой двор и попасть на Колодезную. Теоретически имелся и пятый – просто обязан был найтись! Через него, когда найдется, удалось бы выбраться на Романовскую.
Забеспокоившись, что Енисеев по своему природному авантюризму непременно захочет лезть через забор, Лабрюйер додумался до спасительной уловки.
– Я взял у Кузьмича прелюбопытный чертеж, – сказал он. – Вот, полюбуйся.
– Это что еще за перпетуум мобиле?
– Сам не знаю, но до чего красиво исполнено! Покажи умным людям, может, в этом художестве есть какой-то смысл.
– Смысл в помеси аэроплана и корабля? Как это к Панкратову попало?
Лабрюйер рассказал про гениального Собаньского.
– Странно, что он за своим творением не вернулся, – завершил Лабрюйер.
– Пожалуй, да. Я покажу это кое-кому. Ты не поверишь, но мы, чертежники, составляем тайное братство и когда-нибудь будем править миром! Попав в это братство, я уже могу искать работу на «Моторе», и там найдется кому замолвить за меня словечко. А «Мотор» – такое место, вокруг которого вертится всякая шантрапа… Помнишь Калепа?
– Еще бы!
С директором «Мотора» Теодором Калепом, который в последнее время все чаще предлагал называть себя Федором Федоровичем, Енисеев и Лабрюйер познакомились этим летом на Солитюдском ипподроме, часто которого была превращена в аэродром. Вокруг «фармана», который первая российская авиатрисса Лидия Зверева вместе со своим женихом Владимиром Слюсаренко пыталась превратить в самолет-разведчик, немало суетились любители наворовать чужих плодотворных идей. Дошло до того даже, что Звереву, Слюсаренко и Калепа, чей мотор, еще не до конца продуманный, стоял на «фармане», пытались подкупить и выкрасть. Лабрюйер очень хорошо помнил, как вместе с Енисеевым верхом, ночью, преследовал улетающий аэроплан. Это он-то, такой наездник, что мальчишки в кадетском корпусе засмеяли бы.
