Прошло совсем немного времени, когда по количеству разрушенных браков и брошенных детей у друзей-соперников настал паритет. Алик, правда, в отличие от Вадима делать детей любил по общей жизнерадостности натуры и полному отсутствию каких-либо угрызений совести по оставлению их на попечение бывших жен. Как и в подростковые годы, друзья продолжали устраивать соревнования по частоте кончаний и долготе процесса, для чистоты эксперимента в таком случае брался один и тот же объект, которого сношали, чередуясь, по одиночке, либо занимаясь менажем-а-труа. Алик даже ухитрился переспать с одной из жен Вадима, за что Вадим увел у него девушку, на которой тот собирался жениться, и женился на ней сам. Теперь перевес был явно на стороне Вадима, что было Алику очень сложно пережить, они всерьез и надолго поссорились, но продожали следить друг за другом через общих знакомых.
Затаившись на Вадима, Алик снова женился и, пока коварный друг не овладел его новой законной половиной, увез ее в Израиль. На интервью в посольстве фамилия Иванов произвела нехорошее впечатление, Алик же ухитрился и это использовать как один из доводов в пользу выезда: «Они (коммунисты!) заставляли нас даже имена свои русифицировать, иначе бы мне не дали ни учиться, ни работать по специальности, не то что в международных конкурсах участвовать!» Аргумент подействовал, однако, приехав в Израиль, Алик почему-то не торопился поменять свою фамилию назад на Гольдфарба или хотя бы Рабиновича, а упорствовал в своей русификации – продолжал пить водку по-черному, есть и свинину, и некошерных чешуйчатых морских гадов, а вместо кипы носил украденную где-то по пьяни в гостях тюбетейку и на иврите учил только те слова, которые по звучанию напоминали русские ругательства. Это не способствовало его вхождению в новую жизнь, но нельзя сказать, что его сильно огорчало. По сравнению с его другом детства Серегой-саксофонистом, игравшим ныне в нью-йоркском метро, летом жившим на скамейках Брайтон-Бича, он был «в порядке» и, по его словам, «обуржуазился».
В стране обетованной к общим неприятностям добавилось то, что каждый пятый из приехавших из России эмигрантов был дантист, каждый десятый – скрипач, да еще добрая половина дантистов сами играли на скрипках. Дантисты приглашали скрипачей учить своих чад играть на скрипке, а скрипачи приводили своих детей лечить зубы к дантистам, что стоило дороже, чем их частные уроки музыки. Жить стало тяжело, и Алик, спасаясь от ракетных ударов Саддама Хусейна, уехал с семьей в Голландию, предав свою историческую родину, за что и был лишен израильского гражданства (а надо было его лишать еще раньше, раньше, за одно только ношение на голове тюбетейки вместо кипы, ведь ясно было, что за фруктик этот Иванов по паспорту! – злорадно посылал эмоциональные пасы Вадим тупым израильским бюрократам). В Голландии скрипачей такого класса и такой школы было гораздо меньше, чем в утрамбованном музыкантами Израиле, а международных конкурсов в миниатюрной старушке Европе было так много, что ученики не переводились. На одной такой ученице, японке, Алик и женился, предварительно оставив свою очередную жену с очередным ребенком.
Эта последняя, дояпонская, жена Алика была по-настоящему хорошим человеком и в кругу общих друзей в России была известна под прозвищем «Душечка». Наверное, так оно и было, только жены имеют глупую привычку стареть, а для Алика это было неприятным открытием, предыдущие жены за короткое время их совместного брака состариться не успевали и оставались в памяти молодыми и красивыми, как костюмерша Иванова, хотя и испортившая ему жизнь бесконечными судами и коммунальными разборками. Как бы то ни было, Алик в знак своей признательности за совместно прожитые годы пригласил «Душечку» на свою свадьбу с японкой, чтобы как верный друг и почти единственный его родственник она смогла оценить неизменность вкуса своего мужа, теперь уже бывшего. Наталья, как и подобает настоящему другу, на свадьбу пришла, и Алик успел порадоваться, как хорошо она сохранилась, несмотря на свой возраст и прогрессирующее малокровие. – Не зря я на ней почти десять лет был женат, все-таки есть в балеринах настоящая одуховореность и стать, не то что в костюмершах или стюардессах, – с удовольствием подумал он.
Свадьба проходила по каким-то адаптированным к Западу японским традициям, описать которые почти невозможно, потому что сами японские родственники выдумывали эти традиции на ходу, боясь показаться европейским гостям провинциальными азиатами. Бывшая жена Алика тоже произнесла тост, но сделала его по-русски, поэтому приглашенные переводчики с английского и голландского языков на японский, воспользовавшись удачным моментом, накинулись на угощение.
– Говорят, в Японии есть гора, куда старики уходят умирать, чтобы не мешать молодым жить и не быть лишними ртами в доме. А вот есть у вас такая гора, куда уходят умирать старые жены? Фудзияма?
