Не люблю ментов и собак, но на закате жизни судьба приготовила мне очередную подлянку. Я погиб, а мое сознание перенеслось в прошлое, в далекий 1978-й год.СССР в самом соку, а я оказался в теле субтильного кинолога. Теперь я молодой советский мент, и хрен уволишься!Май твою труд! Где я и где погоны?! Зато я отлично знаю эту чертову систему, ведь всю жизнь был по другую сторону «баррикад»...
Это второй том! Первый том по ссылке тут:https://author.today/work/353762
— Кто вас послал? — я сел на какой-то ящик и разглядывал пленников.
Выглядели они жалко со своими пожеванными псом конечностями. Тот, что в штормовке — худосочный и желчный, зыркает, будто прожечь глазами меня хочет. Второй габаритов совсем не маленьких. Морда кирпичом, но тупая, что валенок с заплатками.
Если бы не их обозленный и забитый вид и не синева наколок на запястьях и пальцах, то можно было запросто их принять за обычных мужиков-работяг. Молчат. Сопят. Только прокушенные руки к себе прижимают.
— Ладно… — хмыкнул я. — Тогда, может, пёс вас разговорит?
Я кивнул на Мухтара. Тот не сводил с поверженных взгляда полного охотничьего азарта, вся его стойка кричала: «только дай отмашку, хозяин, уж я-то с ними поиграю в кошки-мышки».
— Не по закону, мусор, задержанных псиной травить, — пробурчал тот, что в штормовке.
Ему досталось больше всего — прокушены правая рука и левая лодыжка. Штанина и рукав пропитались кровью.
— По закону, значит, хотите? Ладно… А вы знаете, что поправка новая вышла в кодекс уголовно-процессуальный?
— Нам на твои поправки насрать, — пробурчал здоровяк. — Вези уже в КПЗ, ни х*ра мы тебе не скажем, ментяра!..
— Так поправочка эта как раз для таких как вы… — с серьезным и невозмутимым видом проговорил я. — У меня даже с собой выписка имеется, вот…
Я достал из кармана листочек Пистона с картой, но при тусклом свете бандитам не видно, что это. Писульку вполне можно было принять за некий документ.
С важным видом я уперся взглядом в бумажку и стал зачитывать вслух несуществующий текст, не забывая бегать глазами по воображаемым строкам. Мол, Указом Президиума Верховного совета РСФСР от первого июня 1978-го года внесены поправки в УПК РСФСР в части, касающейся статьи 191−2 Уголовного кодекса «Посягательство на жизнь работника милиции». А именно, с июня сего года приказано установить наказание за деяние при отягчающих обстоятельствах, когда преступление совершено группой лиц — в виде смертной казни. В исключительных случаях, когда доставление задержанных лиц в орган милиции представляет угрозу для жизни сотрудника либо он не имеет возможности доставлять задержанных, сотруднику милиции разрешается применять крайнюю меру наказания — расстрел на месте.
— Мне с вами возиться не с руки, — спокойно проговорил я. — Буду вас расстреливать, закон на моей стороне.
— Ха! Брешешь, мент! — воскликнул щуплый. — Берега попутал? Без суда и следствия? Не верю!
— А я этой бумажке верю, — я бережно свернул листочек и убрал в карман. А потом повернулся к Пистону и скомандовал. — Задержанный, встать к стене!
Алкаш на трясущихся и подгибающихся ногах, хромая, сделал два шага и встал у стеллажа рядом с каким-то тряпьем и порыжевшим ватным матрацем. Зажмурился, что аж уши в стороны повернулись.
— В соответствии с указом Верховного совета РСФСР, вы, гражданин Пистонов, будете расстреляны.
Гаврик сглотнул, но глаз не открыл. Я невозмутимо навел пистолет на его трясущуюся тушку и нажал на спуск.
Бах! — выстрел в гараже прогремел слишком оглушительно, даже у меня от звукового удара по перепонкам чуть ноги не подкосились. А Пистон так вообще упал замертво. Как и договаривались. Ему и притворяться особо не пришлось, настолько он был напуган, что рад был грохнуться даже и о бетонный пол. Все же не до конца был уверен, что я мимо него, возле уха пулю пущу в матрац, а не ему в лоб. Чувствовал свой косяк передо мной, а в силу юридической и элементарной социальной неграмотности, кажется, даже поверил в Указ Президиума.
Пистон лежал дохлой тушкой и не шевелился, даже дышать перестал на всякий случай, чтобы я не передумал и взаправду его не пришил, для достоверности. Молодец, Зарыбинский Оскар я бы ему вручил, жаль, нет такой награды.
После представления с расстрелом мужики стали гораздо сговорчивее, причитали и молили о пощаде. Разве что ноги не ползли целовать.
Сломались урки… Да какие они урки? Я же разглядел наколки уже потом — не настоящие они воровские, а так, для понтов в СИЗО набитые, сявки это, а не бандиты. Труханули они знатно — ну и выложили все как на духу.
— Не стреляй, начальник, — заикались оба в голос. — Все скажем, только не стреляй. Под протокол расскажем. Мы в гараже выпивали давеча. Пришел к нам хмырь один в квелых очочках, челка набок, как у Гитлера, зализана, только что усов таких паршивеньких нет. Но взгляд точно как у фашиста — твердый, колкий такой и с лисьей хитрецой, будто тебя насквозь видит. Есть, говорит, мужики, работка для вас непыльная, плачу тыщу. И машет этот прилизанный такой пачкой денег, а мы в жизни таких барышей в руках не держали. Сделать-то нужно плевое дельце — отмудохать одного паренька в гараже. Придет он тогда-то и тогда-то. А мы ему — да запросто, не мокруха же! Да, говорит, без убийств. Так, ребра пересчитать да нос свернуть. Но он, говорит, ментяра.
— Я вижу, вы не испугались? — подковырнул я их.
