Дело к вечеру. Шестилетний Егорка лежит на печи, слушает рассказы прихворнувшего отца. Открывается дверь, морозное облако врывается в избу. Старый казак снимает шапку, крестится на икону. Вытирает оттаявшие в тепле усы.
— Алексей, — говорит он отцу Егора, — Это самое… Сидим мы, значит, ввечеру, заскучавши… Почитал бы твой Егорка Еруслана. Отпусти мальчонку.
— Слышь, Егор? — с напускной строгостью спрашивает отец, — Уважь казаков.
Егорка слезает с печи, сует ноги в валенки, набрасывает шубенку. Под нее прячет заветную книгу. И семенит рядом со старым казаком, стараясь не попасть в сугроб. Валенки у него худые.
В избе уже собрались односельчане. Горит огонь, вполголоса переговариваются казаки. Они сразу умолкают, как только Егор открывает книгу. В ней не хватает нескольких страниц, но это не беда — «Руслана и Людмилу» он знает наизусть.
Звенит от восторга и волнения мальчишеский голос. Какой Руслан? Это он сам держит за седую бороду злобного карлика. Сам летит под облаками и скоро, скоро одним ударом меча обрубит бороду, лишит карлика волшебной силы.
Егорка дрожащей рукой закрывает книгу. Растроганные казаки довольны. Одного даже прошибла слеза — от умиленья.
— Приятственно читаешь, Егорка, — говорит он, сморкаясь. — До сердца пробирает. Скажи отцу: благодарствуем. За то, что выучил. Нам на утеху, тебе на пользу. А про царя Салтана помнишь? Ну… Тихо вы, казаки! О царе Салтане сказ пойдет…
Прижимая к груди книжку, бежит Егорка домой.
— Читал? — спрашивает его в избе Валька, младшая сестра. И кривит в плаче губы, — Да-а, тебя научили, а меня ты не учишь.
— Ты же смотрела.
— Я не помню. Давай еще.
И Егорка учит ее буквам, как учил его отец.
— Сделай сначала «А».
Девочка, высунув язычок, наклоняется, перегораживает ноги рукой.
— Найди букву «А» в книге. Да не мусоль страницу, осторожнее.
Он так же прошел с отцом всю азбуку по «Руслану и Людмиле». Потом отец подарил ему эту книгу. Другие сказки Пушкина он запомнил со слов отца. И вот теперь его зовут то в одну избу, то в другую.
— Давай делать букву «Ю», — просит Валя.
Сколько он тогда намучился с этой буквой, чтобы изобразить ее. Валя помогала, она должна была быть кружочком.
— Согнись, согнись, — просил Егорка.
— Не получается, — Валя, готовая заплакать, широко открывала рот.
— Стой, не закрывай рот! — Егорка подскочил к сестре и приставил к ее разинутому рту, к нужному ему кружочку, два перекрещенных пальца. И повернулся к отцу: — Получилось «Ю»?
Теперь Валькины неловкие пальцы елозят у его рта. Надо терпеть, она терпела раньше.
«Атасик… Стамат…»
Доктор Савенко проснулся и потянулся за часами. Холод обжег голую руку. Циферблат матово расплывался в глазах. Очки… Пришлось до пояса высунуться из-под мехового заячьего одеяла.
Какой мороз! Это дома, в комнате с печкой, а что делается за стеной?
Очки, кольнув холодом, привычно легли на переносицу. Циферблат стал четким. Цифры и стрелки, подкрашенные фосфором, засветились зеленоватыми полосками. Без двадцати пять. Не проспал.
Доктор подтянул одеяло к подбородку. «Полежу ровно пять минут», — подумал он.
За стеной приглушенно гудела пурга. Доктор представил, с какой силой несет она нескончаемую лавину острых снежинок. Стало жаль себя. Никому не надо выходить из дома, только ему. Ведь он и доктор, и метеоролог одновременно. Хочешь не хочешь — три раза в сутки, в пургу и в мороз, иди к приборам. Чем дальше зима, тем чаще налетает пурга, и по нескольку дней бешено крутит снег над поселком.
Вот и теперь… Доктор прислушался. Подвывало в печной трубе, но на улице, казалось, не очень сильно бушевало.
Это понятно: дом обложен снежными кирпичами, чтобы не выдувало тепло. Остальное доделал сам ветер. Каждую щелочку между кирпичами он залепил снегом, намел сугробы. Дом занесен по самую крышу.
С ветром бороться бесполезно. Сколько раз доктор откапывал окно в своей комнате, но за три-четыре дня снег снова его замуровывал. Пришлось сдаться. Все равно полярная ночь — солнца нет, всего на два-три часа сереет небо.
Вот она какая, Арктика. Что скрывать, по-другому он представлял себе ее, жизнь за Полярным кругом. Больше думал о богатой охоте, прогулках на собачьих упряжках. Мечтал об экзотических блюдах из медвежатины и спокойной зиме у теплой печки. Но настала полярная ночь, и охватила тоска. Надоели ветер, пурга, морозы. Не хочется двигаться, даже бриться.
