– Да нет… Это уже все знают. Про прелестные письма, что рассылает объявленец. Граф Панин перехватил послание Павлу… – Сумароков помялся. – Мне тоже пришло.
– И вам? – издатель вытащил из сюртука сложенный конвертом листок, на котором стояла сургучная печать с воющим волком. К письму прилагалась пачка документов.
– Боже! – драматург побледнел, вытер выступивший на лбу пот белоснежным платком с вензелем. – И что же бунтовщик вам пишет?
– Сначала вы, Александр Петрович, – усмехнулся Новиков.
– Мое письмо в Тайной экспедиции. Знаете ли, от греха подальше… но если по памяти… Лже-Петр очень талантливо повествует о своих злоключениях, страданиях… Я даже грешным делом подумал, что весь рассказ его бери и перекладывай в пьесу.
Издатель засмеялся, потом закашлялся. Взял в одном из балаганов кубок с вином, приложился.
– Мое послание в ином жанре. Короткое, лаконичное. А кроме того, вот взгляните, что еще было приложено к письму… – Новиков передал Сумарокову пачку бумаг. Тот достал лорнет, начал рассматривать документы.
– Боже мой! – драматург начал хватать ртом воздух. – Это фальшивка! Какая подлая… Не может быть…
– Очень даже может – графиня Ефимовская узнала руку сына.
– Николай Иванович! Как можно было сию гнусность показывать матери?! Это же позор. Высшее общество отныне закрыто для Ефимовских.
– А как можно было не показывать? – возразил издатель. – Моя первая мысль тоже была о фальшивке.
– Последние времена наступают, – забормотал Сумароков. – …И я видел, что Агнец снял первую из семи печатей, и я услышал одно из четырех животных, говорящее как бы громовым голосом: иди и смотри. Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он как победоносный, и чтобы победить…
– Александр Петрович, хватит поповщины, – Новиков поморщился.
– Вы, Николай Иванович, прямо нигилист… Письма эти надо срочно в Тайную экспедицию… И матушке, матушке сообщить! Нет, какая же изощренная подлость…
– Ее величеству сообщат, – убежденно ответил издатель. – Есть люди, которые предупреждали императрицу о пагубности нынешней политики. И теперь их услышат!
– Вы о Татищеве и Трубецком? Николай Иванович, заклинаю вас! – Сумароков молитвенно сложил пухлые руки. – Перестаньте якшаться с фармазонами. Екатерина Алексеевна милостива, но и ее терпению есть границы!
– Нынче, – Новиков таинственно улыбнулся, – все будет иначе!
Там же, в Летнем саду, на одной из пустынных аллей, не охваченных торжеством, происходил совсем другой разговор. Вели его французский посланник Франсуа де Дистрофф и мужчина восточной внешности, одетый, впрочем, в европейский сюртук, шубу и шляпу.
– …что мне отписать моему государю? – по-французски спросил дипломат своего собеседника.
– Мои источники при дворе сообщают, – на том же языке начал отвечать мужчина, – Румянцев получит депешу об ускорении наступления. Шансы на начало осады Шумлы уже в этом году весьма велики.
– Русские – настоящие варвары… – вздохнул де Дистрофф. – Все цивилизованные нации в декабре во время войн встают на зимние квартиры. Иначе небоевые потери могут уполовинить армию.
– Когда русские считали своих «ванек»? – собеседник дипломата пожал плечами. – Тысячей меньше, тысячей большей. Бабы еще нарожают.
– Господин Озакан! Тайная экспедиция в связи с последними событиями тоже зашевелилась – я замечал за собой слежку. Меня беспокоит ваша легенда армянского купца. В Санкт-Петербурге большая община выходцев из Карабаха. Вас могут скомпрометировать!
– Риск вполне приемлем. – Озакан показал де Дистроффу трость. – Для любителей компрометировать у меня есть вот это…
Мужчина нажал что-то на рукояти, и у него в руках оказалось длинное лезвие.
– Кстати, насчет последних событий. Я уже доложил в Стамбул об Емельяне Пугачеве. У меня в Тайной экспедиции тоже есть свой человечек…
– Ответа еще нет, – не спросил, а утвердительно произнес посланник.
– Думаю, еще месяц ждать, может, и больше. Депеша идет долго, через итальянские княжества и Венецию.
– Вы не хотите ждать! – опять догадался дипломат. – Смело! Есть какие-то идеи.
– Нужна ваша помощь. – Озакан внимательно посмотрел на де Дистроффа. – Мы знаем, что у вас где-то в Польше есть свой чеканщик, что подделывает русские деньги.
Посланник нахмурился, резко повернулся к собеседнику.
– Откуда у вас такие сведения?! Это тайна!
– Все тайное когда-то становится явным, – философски произнес Озакан. – Так вот. Нужно помочь восстанию и лучше всего это сделать деньгами. Настоящими деньгами, господин Франсуа!
– И как вы себе это представляете?
– Я пошлю в Оренбург своего человека. Под видом купца. Он срисует лик Пугачева, и вы отчеканите его на серебряных и золотых рублях. Разумеется, с указанием имени Петра Третьего и прочими императорскими регалиями.
– Мне надо согласовать это с Парижем, – дипломат помялся, оглянулся. – Такая операция – это скандал. В случае поимки партии денег и разоблачения высылкой мы не отделаемся.
– Как говорят русские, «игра стоит свеч».
– Это правда. Что вам известно про Пугачева?
