После первой программы, когда я вернулась на съемки «Няни» в Москву, я попала в больницу – в госпиталь им. Бурденко. С диагнозом астения. Ровно через сутки после записи программы. Я рухнула, как Вавилонская башня. Как Римская империя, как Колосс, который, по уверению историков, стоял «на глиняных ногах». Помню, что лежала в гримерке, ничего не соображала, в глазах было темно, в ушах – «вечерний звон», кто-то на мне расстегивает одежду, а сердце стучит, как в последний раз… Пришла какая-то девушка и сказала: «Будем делать массаж сердца». А все так переживают, так переживают…
– Ну, как ты? Извини бога ради, мы через час сможем продолжить?
А у меня все плывет, мне нечем дышать, и только одно чувство: жалко детей, Анечку и Майки. Останутся сиротами. И уверенность, что жить мне осталось полчаса. Лежу и думаю: оставьте меня, отпустите… Пожалуйста!
Страшно.
А они приходят и говорят:
– Ладно… Полежи еще полчасика, и начнем. Да?
Наконец, Константин Николаевич Наумочкин вызвал «скорую помощь». Меня увезли.
В госпитале у меня даже не сразу смогли взять кровь – она не шла. Медсестра вставляла иголку в вену и вынимала ее. Ничего не происходило. Она растирала мне руку, отогревала, разговаривала со мной. Ласково так. А у меня катилась слеза из одного глаза. Во втором глазу слез просто не было. А медсестра мне говорила:
– Дочка, ну что же ты? Ну, так нельзя.
А у меня на тот момент уже ничего не работало, ничего не осталось – ни сил, ни желания жить. От постоянного грима кожа истончилась, пошли отеки, гримерши даже жаловались: «Невозможно, у нее кожа слезает!» Я почти исчезла. И вряд ли кто-то смог бы узнать во мне жизнерадостную Вику Прудковскую. А тем временем на киностудии даже и не думали останавливать съемки. Звонили и спрашивали: «Ну что, когда?»
Я никого не виню – был включен мотор, дан мощный заряд, я самостоятельно загоняла себя и все-таки загнала.
Впрочем, по больницам моталась не одна я. Вся наша веселая четверка болела. Иногда возникали экстремальные ситуации. Однажды по сюжету должны были подраться Жанна Аркадьевна и Константин. В результате Ольга Прокофьева и Борис Смолкин попали к врачам с травмами различной тяжести.
Всем приходилось нелегко, но мы терпели. Ведь мы понимали, ради чего идем на такие жертвы. Мы мучались, не высыпались, но как мы любили свою работу!Рейтинги передачи «Хорошие песни» были очень высокие – впоследствии, когда программа уже закрылась, ее повторяли много раз, крутили не только на СТС, но и на «Домашнем». Но я хочу сказать, что очень благодарна этой программе и в частности – Александру Цекало, потому что убедить меня стать телеведущей стоило ему больших усилий. Когда мы были в Киеве, я просила его посидеть со мной над текстами, которые мы должны произносить, и он стоически терпел мое неистребимое желание приложить к ним руку. Я думаю, что я была самая сложная телеведущая, с которой ему только приходилось сталкиваться. Я понимала, что я не профессионал, но ответственность все равно лежала на мне. И вот я бесконечно обращалась к Саше. И, надо признать, он всегда был добр, внимателен и справедлив. Он очень деликатный, умный и интеллигентный человек. С ним работается ЛЕГКО. И я могу, положа руку на сердце, сказать, что за все время нашей с ним работы у нас никогда не возникало конфликтных ситуаций.
