Приехали союзники. В ледяных окопах и в хатах, набитых людьми, рассказывали, что были англичане и французы, что они обещали помощь, а где же она? Атаман говорил и писал, что они высадились на берегу Черного моря, что они займут Украину и станут на место немцев, а вместо того атаманцев послали в Мариуполь, а из Каменской и из-под Царицына спешно послали резервы на западную границу войска, к Луганску и Гундоровской станице. Говорят, там нехорошо.
Фронт остался без резерва. Сзади никого нет, а когда сзади никого нет, жутко становится на фронте.
Если бы союзники пришли помогать, разве было бы так? Невольно напрашивалось сравнение с немцами. Как быстро подавались части корпуса генерала фон-Кнёрцера в апреле и мае. Не успели оглянуться, как уже низкие серые каски торчат перед носом оторопелого «товарища», и слышны грозные окрики: «halt> и «ausgeschlossen». А ведь это были враги! Если враги так торопились помогать атаману, как же должны были спешить друзья?! Сегодня были разведчики, офицеры, — это понятно каждому казаку, что без разведки нельзя, — ну, а завтра или дня через три должны показаться и авангарды и главные силы, а вместо того, атаман объявил новую мобилизацию и прямо говорит, что столица войска Донского в опасности.
Тут и пропаганды не нужно было, — дело было ясное — обман.
На рождестве, к 28-му, Верхне-донскому, Мигулинскому и Казанскому полкам, стоявшим в Воронежской губернии, к северу от Богучара, пришли парламентеры от Красной армии. Это были не обычные парламентеры, приходившие и раньше сдаваться, это были люди, посланные от «рабоче-крестьянской» армии. Командиры полков и офицеры не успели ничего сделать, как казаки сбежались к ним толпою, и на позиции устроился митинг, на котором казаки, развесив уши, слушали то, что им говорили пришедшие от Красной армии люди.
Они говорили хорошие и правильные, как казалось простому измученному войною казаку, вещи.
— Мы вашего не трогаем, — говорили они, — зачем же вы идете на нас? Вы донские?
— Донские, — отвечали дружно казаки.
— Так зачем же вы сидите в Воронежской губернии? Чай, всю Россию не освободите. Вас мало, а Россия как велика! Всех крестьян не перебьете, а если мир станет против вас, и от вас ничего не останется.
— Правильно! — вздыхали казаки.
— Идите, товарищи, по домам. Мы вас не тронем. Вы живите у себя спокойно по станицам, и мы будем жить спокойно. Повоевали и довольно.
— Что ж, это правильные речи, — говорили казаки.
— А приказ атамана? — вспоминали некоторые.
— Атамана? Да ведь он, товарищи, давно продался немцам за четыре миллиона.
Цифра поражала. Четыре миллиона! Может быть, и правда продался.
— Так что же, станичники, здесь что ли стоять будем да вшей кормить?! А, так что ль? — раздавались голоса. — Айда по домам, ребятушки, праздник христов. Они нас не тронут. Такие же хрестьяне, должны понимать!
Офицеры попытались помешать уходу с позиции, но кого арестовали, — со времен Временного Правительства это было привычное занятие — арестовывать офицеров, — а кто и сам, чуя недоброе, бежал от своих казаков. Во главе 28-го пешего полка стал бойкий и развратный казак Фомин. Он повел полк в станицу Вешенскую, где находился штаб северного фронта с генералом Ивановым (Матвей Матвеевичем). Генерал Иванов не имел силы арестовать Фомина, окруженного большою толпою своих приверженцев. Фомин и казаки Верхне-донского полка не решались напасть на штаб, охранявшийся несколькими десятками обозных казаков. Это опять была бы война, а воевать они не хотели. В одной и той же станице, в полном напряжении, стояли два враждебных лагеря. Работа штаба стала невозможной, и генерал Иванов переехал на тридцать верст, в станицу Каргинскую, где казаки еще держались и даже собирались жестоко наказать вешенцев за измену казачьему делу. Фомин захватил телеграф с Новочеркасском. Атаман передал ему приказ образумиться и стать на позицию, угрожая полевым судом. Фомин ответил площадной бранью. Атаман отправил в Вешенскую карательный отряд, но события развивались уже быстрым темпом.
Три полка, оставившие фронт, занимали линию около сорока верст. За ними была укрепленная Богучарская позиция с проволочными заграждениями, та самая «буржуйская» затея, которая так не нравилась Красной армии. Изменники-казаки оставили ее без защиты. У Богучара было только две сотни пешего пограничного полка, составленные из молодых крестьян Донского войска, и те передались большевикам.
Фомин, отвечая бранью атаману, знал, на что он идет, но он уже рассчитывал, что сила будет на его стороне.
