Я начал снимать «Станционного смотрителя», опять в голову шарахнуло: «Вот бы уговорить Иннокентия Михалыча! Елки-палки, как он это сыграет!» Директором был Цируль, прежде директорствовавший на «Неотправленном письме», «Анне Карениной» и «Чайковском». Кешу он знал как облупленного. Я только ему заикнулся о Смоктуновском, как он тут же схватился:
— О чем говоришь! Сейчас же ему позвоню!
— Да у нас там была одна история…
— Брось! Какая история! Мы с Кешей в тайге полтора года в одном вагончике спали. Что ты плетешь!
Приходит Смоктуновский, к тому времени уже перебравшийся в Москву, ведет себя, словно между нами ничего не было. Улыбка до ушей, «Здрасьте», «Наконец-то мы», «Я бы был счастлив, если бы вы…», «О, пушкинская проза!».
Как раз в это время Хуциев собирался снимать «Пушкина» и пригласил играть Смоктуновского.
— А как же рост?
— У нас на Ленине это отработано. Желоба построил — и пошел…
Мы мило светски поговорили.
— Значит, да?
— Значит, да!
Бюджет фильма всего был сто пятьдесят шесть тысяч рублей.
Ульянов за роль Булычова, отнявшую у него месяцев девять, получил на круг адскую сумму — полторы тысячи рублей (при бюджете картины пятьсот тысяч). После того как мы вроде как обо всем договорились, Кеша заходит к Цирулю.
— Витя, — говорит (мстил он иезуитски), — я согласен. Сережа — человек способный, я его знаю, давно хотел у него сняться, у нас разговоры всякие были, но был в наших взаимоотношениях и неприятный момент. Хотелось бы получить компенсацию за нанесенную мне моральную травму. Ты даже не представляешь, как сильно я переживал. Я как увидел «Булычова», просто четыре ночи не спал, хоть уже и был готов к этому…
— Какую тебе компенсацию, — не понял Цируль, — ты чего мелешь?
— Хочу получить за Вырина семь тысяч рублей.
— Почему семь, а не десять? — холодно спросил Витя.
— Семь я хочу чистыми, а на десять ты заключишь со мной договор. За другие деньги сниматься не буду. Я переехал в Москву, трудное материальное положение, нечем кормить семью, Соломка плачет. Я на эти деньги имею полное моральное право как на компенсацию за урон.
— Ты что дуришь? Какая компенсация? Сто пятьдесят тысяч на всю картину. Если мы тебе десять тысяч заплатим, всем придется играть в античном варианте, голышом — на костюмы не останется. Я тебе заплачу максимум, в бараний рог выкручусь, но больше полутора-двух тысяч все равно не получится. Тут кино телевизионное, дневная выработка совсем другая: если смогу натянуть две тысячи, можешь поцеловать меня в задницу.
— В задницу пусть тебя целует кто-нибудь еще, а если хочешь, чтобы я играл Вырина, придумай, как заплатить мне семь тысяч. Телефон мой ты знаешь. Адью! Пока!
И ушел.
Витя пришел ко мне совершенно остолбеневший:
— Ты какую ему травму нанес?
— Да никакой травмы не наносил!
— Он требует материального возмещения нанесенной тобой моральной травмы.
— А-а-а! — вспомнил я. Рассказал Вите про то, что было, он мне — про безумные семь тысяч. По тем временам это все равно что сейчас за такую роль семь миллионов долларов.
— Вить, а что же делать? Он же согласился! Лучше него на эту роль никого нет! Он гениальный актер…
— Таким я его никогда не видел. Он же нормальный парень, я с ним в одном вагончике полтора года спал. Он с ума сошел!
— Вить, ну напомни ему про вагончик! Пусть опомнится.
— Сейчас позвоню. Наверное, он просто слегка повредился, шарики за винтики закрутились. Вообще, я тебе скажу, — Витя стал показывать пальцем у виска, — ты с ним тоже будь осторожен. Ты его давно знаешь?.. А я с ним в одном вагончике…
Он позвонил Кеше. Соломка его позвала.
— Ну, ты в себя пришел? Ну может, я тебе сделаю две. Ну, две с половиной. Хотя я не имею на это ни малейшего права. Но я пойду куда угодно… С какой-нибудь другой картины тебе спишу. Давай! Две с половиной…
— Витя, я тебе ясно назвал сумму. Если подписываешь ее прописью, начинаем работать. Если нет — то нет.
И мы попадаем в чудовищный клинч. Начало съемочного периода. Снег тает. Все кареты стоят на санях, март месяц, снег стаивает, уходит просто на глазах. Карет сорок штук — «Станционный смотритель»! Начинаем снимать без Вырина. Снимаем какие-то общие планы — кареты, снега — все без Вырина. И в конце каждой смены приезжает какой-нибудь артист пробоваться на Вырина.
Полкартины уже было снято, когда появился Коля Пастухов.
Дай Бог здоровья Никите! Это он вспомнил, что у Андрона в «Дяде Ване» Вафлю играл замечательный артист. Так появился Коля, который теперь уже не просто Коля, а мой крестный отец. Это он устроил нам с Митей знаменитое по «Черной розе» крещение в тазике.
Никита всю картину подзуживал его. Коля — человек очень верующий, но вместе с этим тогда он был запойный пьяница, а помимо запойного пьянства и верования обладал еще какой-то почти экстрасенсорной способностью управлять своим весом.
Я пришел в гримерную, говорю:
— Как вы хороши! Вот только…
— Что вас смущает?
— Толстоваты вы. Вырин все же должен быть похудее.
— Сколько килограмм лишних?
— Много.
— Сколько много?
— Ну, пятнадцать.
— К какому дню сбросить?
— Через неделю.
