— Я здесь один, — отвечаю. — Сломалось колесо, и Йося пошел добывать другое.
— Ладно. Пусть будет так. Видно, я на старости оглох. — И он устраивается в придорожной канаве.
Размотав обмотки и сбросив ботинки, человек вытягивается во всю свою длину. Красные разопревшие ноги с торчащими у больших пальцев косточками сейчас выше его головы.
— Ну и находился же я! — Человек разглядывает меня. — Ты чей?
— Леи, что замужем за Элей.
— Как тебя звать?
— Ошер.
— Мать моя! — кричит он радостно. — Ошер, клади свою лапку. — И он сует мне руку. — Как же ты, однако, вырос! А меня не узнаешь?
— Нет! — отвечаю я. — Я вас не знаю.
— Неужели я так состарился? — спрашивает он и, прищурив один глаз, весело сплевывает сквозь зубы.
— Бечек! — кричу я. — Ты Бечек?
— А кто же? Конечно, Бечек.
И точно, как в те времена, когда я умолял извозчика Бечека разрешить мне подержать вожжи или напоить лошадей, завидовал его искусству плевать сквозь зубы, я теперь пододвигаюсь к нему поближе, гляжу ему в глаза и смущенно улыбаюсь.
Но пусть он не думает, что я мальчишка. Я тут же рассказываю ему, что учусь в школе, являюсь председателем товарищеского суда.
— Что такое?
— Я — судья, судья! — поясняю я ему. — Председатель. Если, например, Буля побил Рахиль или Сролик отказался нарвать ботвы для кроликов, — мы их судим.
— Почему для кроликов?
— Потому что в школе у нас кролики… и корова… и лошадь. Мы строим теперь дом для школы. А я председатель товарищеского суда.
Выслушав меня, Бечек переводит глаза сначала на мои волосы, которые я тут же принимаюсь приглаживать, чтобы пробор получился посередине, затем на мои заскорузлые штаны.
— А я, Ошерка, воевал.
— С фронта? — пододвигаюсь я к нему ближе. — Идешь с фронта?
— Откуда же мне идти? Вот двигаюсь из Гуляй-поля. Был даже в Екатеринославе. Поглядел бы ты — кругом степи, степи! Таких мест, как у нас, там нету.
Бечек говорит все тише и уж не глядит на меня. Его загорелое лицо вытянулось, черные горящие глаза ввалились. На лице торчат редкие белесые волосики.
— Да придет наконец твой Йося? — вскакивает он вдруг. — До каких же пор мы здесь будем сидеть?
Но лишь когда в небе загорелись первые звезды и сверкнули огоньки далекой деревни, появился Йося: он неспешно катил перед собой колесо.
— Как он ползет, черт бы его побрал! — ругается Бечек и принимается наворачивать портянки на ноги.
Надев ботинки, он ставит ногу на колесо и закручивает обмотки; после этого, поплевав на руки, принимается чистить брюки и надевает фуражку с пригнутым лакированным козырьком. Все нынче так ходят — пригибают козырьки, чтобы они прилипали ко лбу.
— Реб Йося, быстрей! Я уж тут скоро подохну на дороге.
— Кто это? — спрашивает, приближаясь, Йося и валит на землю колесо.
— Пассажир.
— Еще и пассажиры на мою голову! — ворчит он, даже не взглянув на Бечека и не узнав, с кем говорит.
— Эх ты, старичина, это так-то встречают Бечека?!
— Ты Бечек?
— А кто же?
— Откуда же ты? — спрашивает Йося, приподнимая бревном ось, чтобы надеть на нее колесо. — Ведь говорили, что тебя уже давно черви съели.
— А ты хоть всплакнул по мне?
— Ну да! Меньше будет одним воришкой, — отвечает Йося и вскидывает на Бечека свои маленькие глаза. — Чего это я вдруг стану плакать?
Нахмурившийся Бечек зло поглядывает, как Йося надевает колесо.
— А Исайка где? Он уже вернулся?
Но ответа он так и не дождался. Сплюнув, Бечек изо всех сил швыряет в повозку вещевой мешок. Вслед за Бечеком на гору хвороста взбираюсь и я.
Понатужившись, лошади трогают. Повозка теперь хромает. Добытое колесо выше остальных трех и все время визжит. Тихо шипит песок. Йося шагает сбоку. Одна пола у него подоткнута, кнут зажат под мышкой.
— Но, чтоб вам пропасть! — кричит он время от времени.
— Знаешь? — толкает меня Бечек и говорит, обращаясь, видимо, совсем не ко мне. — Я мог уже давно сгнить под каким-нибудь Гуляй-поле или Николаевом, и никто особенно не тосковал бы здесь по мне. Йося все так же погонял бы своих клячонок… А я вот хочу, чтоб тосковали… Чтобы болели, горевали по Бечеку!
Бечек кидает на меня такой взгляд, что мне становится жутко.
— Но ничего, Ошер! — Он подкладывает под голову свой вещевой мешок и закрывает глаза. — Мы еще покажем!..
И хоть я не пойму, почему он сейчас так рассвирепел и что собирается показать, я принимаюсь поглаживать его вещевой мешок, и мне очень хочется сказать ему, что я рад его приезду. Но почему-то я не могу сказать Бечеку, что он мне дорог. Как-то неудобно это.
— Помнишь тополи? — спрашиваю я его, хоть мне и нечего говорить об этих тополях.
— А? — не открывая глаз, переспрашивает Бечек. — Что?
— Тополи…
— Я страшно устал, Ошерка… Что ты говоришь? Тополи?
— Вырубили тополи.
И я принимаюсь ему рассказывать о тополях. Они росли по обеим сторонам дороги. Весной на них сидели вороны. Но выдалась холодная зима, и их вырубили. Потом я ему рассказываю всякие другие новости: о Велвеле Ходоркове, о Голде. Как Голда сделала меня председателем товарищеского суда и что я должен быть примерным и ни с кем не драться.
