— В общем, да. Но, поверьте, она совсем-совсем не дура, и если бы мы смогли отвезти и установить вазу завтра, то на следующий день ее бы увидели Чжи и Хун Чены. Вы, наверное, слышали об этих заядлых коллекционерах?
— Давайте так и сделаем.
— Давайте.
Несколько секунд они вместе молча рассматривают вазу.
— Мои помощники едут туда завтра, чтобы забрать Крима. Они могли бы захватить вазу с собой.
— Интересно, чем Крим набивает свои вещи?
— Вар. Канифоль. Конский волос.
— И…
— О некоторых материалах он предпочитает не распространяться. Мне кажется, это его право.
— Я слышал, что какая-то его вещь закапала весь пол в МоМА.
— Вот поэтому в галереях бетонные полы. Итак, что, если бы я заехал к вам с моими ребятами около двенадцати дня?
— Вы быстро работаете, Питер Харрис.
— Быстро. А что касается цены, то могу вам гарантировать, что Кэрол торговаться не станет. Тем более что мы оказываем ей услугу.
— Хорошо. Двенадцать часов. Годится.
— Все необходимые бумаги я захвачу с собой завтра. Что-то мне подсказывает, что вы вряд ли согласитесь просто так расстаться со своей работой.
— Вам правильно что-то подсказывает.
— Ну что ж, — говорит Питер, — тогда договорились. Приятно было познакомиться.
— Мне тоже.
Они пожимают друг другу руки и идут обратно к лифту. Вероятно, Грофф живет в маленькой комнатке за мастерской — все-таки лофт не безразмерный. Это своего рода культ, характерный для нынешних молодых: безупречное рабочее место и что-то вроде каморки бедняка в качестве жилого помещения. Валяющийся на полу матрас, изъеденный крысами, разбросанная повсюду одежда, микроволновка, грязный маленький холодильник и невообразимо тесная ванная. Питер думает иногда, что, может быть, это некоторая подсознательная защита от возможных обвинений в изнеженности, ассоциирующейся с образом художника.
Грофф вызывает лифт. Неловкая пауза. Они уже сказали друг другу все, что должны были сказать, а лифт еле-еле тащится.
— Если Кэрол решит приобрести вашу вещь, она наверняка попросит вас приехать и посмотреть ее на месте.
— Я сам всегда на этом настаиваю. Это тест для нас обоих, верно?
— Безусловно.
— Значит, сад, вы говорите?
— Да, английский сад, немного запущенный. Ну, знаете, не такой, как французский.
— Отлично.
— Там действительно хорошо. Воду из сада не видно, но слышно.
Грофф кивает. Есть что-то такое в этой транзакции, такое, что ты чувствуешь… что? Чрезмерную обыденность? Заурядность?
Конечно, это бизнес. И Веласкес, и Леонардо — все заключали сделки. И тем не менее Грофф, и не только Грофф, а почти все нынешние художники, как-то чересчур спокойно относятся к продаже своих работ. Хорошо, а разве Питер предпочел бы иметь дело с психопатами, требующими бесконечного почитания, обижающимися на самые невинные замечания, а в самый последний момент, вообще отказывающимися расставаться со своей вещью? Конечно нет. И все-таки. И тем не менее.
Пока лифт, постанывая, тащится вверх, Питера осеняет: с исторической точки зрения, Грофф и многие-многие другие — просто члены гильдии, резчики и литейщики, те, кто пишут фон и приделывают золотой листик. Они гордятся своей работой и вместе с тем существуют отдельно от нее. У них есть свои причуды и заскоки, но они не одержимые, а рабочие пчелки, и живут соответственно: честно работают в дневное время и спят по ночам.
А где же визионеры? Неужели все они погрязли в наркотиках и депрессии?
Двери лифта со стоном открываются.
— Значит, завтра в двенадцать, — говорит Питер.
— Ага.
Лифт, покряхтывая, тащится на первый этаж.
