Победа куется до боя. Этот афоризм любит гвардии капитан Момыш-Улы. Однажды был случай, когда он, командир полка, управляя боем, произнес только одно слово и больше ни во что не вмешивался.
Александр Альфредович БЕК
"НАЧИНАЙТЕ!"
Рассказ
Победа куется до боя.
Этот афоризм любит гвардии капитан Момыш-Улы.
Однажды был случай, когда он, командир полка, управляя боем, произнес только одно слово и больше ни во что не вмешивался.
Бой продолжался недолго - приблизительно два с половиной часа, - и все это время Момыш-Улы просидел не облокачиваясь в четырех бревенчатых стенах блиндажа, тесного и полутемного, как погреб. Он часто закуривал, резким движением отбрасывая спичку; порой проводил худыми пальцами по черным поблескивающим волосам, которые упрямо поднимались, как только рука оставляла их; лицо казалось бесстрастным, и жил главным образом взгляд.
Со стороны можно было подумать, что он ничем не занят, но, когда парикмахер, решив, что наступил наконец его час, предложил побриться, Момыш-Улы так на него взглянул, что тот попятился.
Единственное слово, которое произнес Момыш-Улы, было очень простым. Он сказал: "Начинайте!"
Перед этим ему звонили сверху:
- Почему опаздываете? Почему молчит ваша артиллерия?
Момыш-Улы ответил:
- Я не опаздываю. Я буду действовать без артиллерийской подготовки.
Его переспросили:
- Как?
- Без артиллерийской подготовки... Это я решил с командиром пушек. Подробности, думается, не для телефона.
Он говорил с едва уловимым акцентом, не коверкая слов и оборотов, но неторопливость речи казалась иногда нарочитой: речь становилась быстрее, когда он разговаривал по-казахски.
Через полчаса его снова запросили, почему не начинает.
- Не закончена разведка огневых точек, - ответил Момыш-Улы. - Я считаю, что пока не решена эта задача...
Его перебили, он смолк, глаза сверкнули и, дождавшись момента, когда можно отвечать, он резко сказал:
- Если вы прикажете идти без разведки, пойду без разведки. Вы это мне приказываете? Сам стану во главе штурмовой группы, крикну "ура" и поведу людей. Вы приказываете действовать так? Буду выполнять ваше решение...
И вдруг он покраснел, на впалых щеках цвета потемневшей бронзы вспыхнул скупой румянец.
- Служу Советскому Союзу, товарищ генерал, - неловко выговорил он.
- Что он вам сказал? - с любопытством спросил комиссар полка Логвиненко.
- Он мне сказал...
Момыш-Улы помедлил. Ему хотелось скрыть, что он польщен, но эта нотка прорвалась.
- Сказал: "Спасибо за доблестный ответ".
В эту минуту командир артиллерийского дивизиона Снегин, который, сидя на низком чурбаке, негромко разговаривал по другому телефону, закричал:
- Головой? Я сам ему оторву голову за эти штуки! Передайте, чтобы дразнил шапкой! Передайте, что я это приказываю, сто тысяч чертей ему в левую ноздрю.
Сердито отстранив, но не выпуская трубку, он повернулся к Момыш-Улы и Логвиненко, чтобы поделиться возмущением. Но, еще не начав говорить, он засмеялся. Эти мгновенные перемены были нередки у Снегина. Он жил словно с открытой душой: каждое переживание, даже мимолетное, охватывало его, казалось, целиком и тотчас пробивалось наружу.
- Золотой парень, - сказал он, - шапка не подействовала, стал головой дразнить. Я ему за это...
Он опять сердито потряс трубкой и опять засмеялся.
- Как фамилия? - спросил Логвиненко.
- Лаврентьев... Помните, я вам рассказывал... Мальчишка, у которого судимость была за хулиганство.
- А имя, отчество?
- Не знаю...
Логвиненко прищурился. В серых глазах искрилась умная и чуть озорная усмешка. Он произнес фразу, которую нередко повторял:
- Героев, товарищ Снегин, надо знать по имени и отчеству...
- Ну как он - не раздразнил? - нетерпеливо спросил Момыш-Улы.
Снегин нагнулся к телефону.
- Разматов? Разматов, вы меня слышите? Что? Что? Что?
Каждое из этих "что" было громче и радостнее предыдущего. Повернувшись на чурбаке, он ликующе воскликнул:
- Есть, товарищ капитан! Раздразнил, товарищ капитан!
И затем снова в трубку:
- Передайте, Разматов, что я его за это изобью! В другой раз чтобы этого не смел! Теперь вот что... Вы все видите? Хорошо... Будьте наготове, сейчас начнем работать...
И, опустив трубку, Снегин торопливо сообщает:
- Шевельнуться, говорит, нельзя... Кинжальным огнем землю чешет... Лежим, говорит, еле дышим...
В блиндаже все понимают, о чем речь.
Где-то в пятидесяти - шестидесяти метрах от укреплений врага лежит артиллерист-корректировщик гвардии лейтенант Разматов. Он спрятался под землю, спрятался так искусно, что можно наступить и не заметить. К уху прижата телефонная трубка, шнур тянется сюда. Первая задача Разматова видеть. Это не так легко. Огневые точки немцев тоже спрятаны, иногда не менее искусно. Они молчат, чтобы до времени не выдать себя. Но вдруг невдалеке от них, словно из-под земли, появляется красноармейская шапка... Одна... другая... Появляется и исчезает, и снова появляется все ближе... Что это? Атака? Огонь, огонь! И Разматов наконец-то видит, - вот они, рыльца пулеметов, из которых вылетает пламя. А его друг и помощник, разведчик Лаврентьев, раздразнивший немцев, лежит ничком, укрывшись за какой-нибудь неровностью.
Теперь нельзя медлить.