Но вскоре Гера усвоил науку тети Сони. Его пальцы начали приобретать гибкость. Через некоторое время он стал ярым пианистом, его нельзя было оторвать от инструмента.
…Глубокая ночь.
Все спят.
Кажется, будто и дом дремлет, укрывшись запертыми дверьми и окнами. Внезапно Гера проснулся, словно вспомнил о чем-то, и бросился в зал к инструменту. Синяя молодая летняя ночь заглядывала в окно, звезды одна за другой потухали на ясном небе. Гера задумчиво сидел у инструмента и о чем-то мечтал, тщетно стараясь поймать мелодию, которая только что его пленила. В коридорах было пусто и темно. Весь детдом легко дышал во сне. Вдруг Гера заерзал на стуле и открыл пианино. Пальцы быстро побежали по клавишам. Луна сквозь окно заглянула в зал и тоже стала перебирать клавиши.
Шраге на цыпочках, в одном нижнем белье, вошел в зал.
— Гера! Это ты! Что ты делаешь? Ты ведь всех разбудишь!
Игра не прекращалась.
— Гера, перестань! Слышишь, что тебе говорят? — Шраге тяжело дышал. Подошел ближе, точно собираясь закрыть крышку пианино.
Мальчик ничего не видел и не слышал, его пальцы легко бегали по клавишам. Плавная мелодия звенела среди глубокой ночи, гулко отдаваясь во всех уголках дома.
— Учитель Израиль, это я сам только что придумал!
Гера играл, и звуки плясали по серому залу детдома.
Шраге стоял среди зала и молчал. В его ушах звенела мелодия. Полные губы улыбались, серые глаза от волнения блестели. Он подошел к мальчику, обнял его за плечи и крепко прижал к себе.
Через несколько дней Геру определили в музыкальную школу.
Вторым определили туда Пашку.
В знойный летний день мальчик впервые переступил порог школы. Директор удивленно оглядел босые ноги, оставившие пыльные следы на сверкающем паркете, короткие несуразно-широкие шаровары, потертую каракулевую шапку, надвинутую на глаза, и сердито спросил:
— Что тебе здесь надо, мальчик?
Мальчик показал свои документы. На круглом белом лице директора мелькнула тонкая, ироническая усмешка. Он процедил сквозь зубы только одну короткую фразу:
— В тот зал иди.
Мальчик вошел.
В зале сидели несколько десятков девушек с напудренными носиками и юношей, подчеркнуто галантных; они ожидали экзамена. Блестела крышка рояля. За столиком сидели профессора и учительницы музыки.
— Розенкранц, — вызвал старенький профессор. Голос у него точно выходил из подушки.
К роялю подошла русая девушка, лет семнадцати, в очках, с длинными косами. В руках у нее была папка с нотами, которую, по-видимому, ей подарили перед вступлением в школу.
— Ну-с, что вы нам сыграете? — спросила одна из учительниц, полная женщина с пухлыми щеками. На правой щеке у нее темнела черная искусственная мушка; две длинные булавки торчали из ее фетровой шляпы.
— Этюд Черни, фугу Баха… — девушка немного смутилась и не выпускала папку из рук.
— Пожалуйста.
Девушка села на самый кончик стула, поставила ногу на педаль, и тонкие ее пальцы быстро забегали по клавишам. Она заметно нервничала, хотя и хорошо подготовилась к экзамену.
— Достаточно.
Девушка сошла с подмостков.
— Сито! — вызвал тот же придушенный голос старого профессора.
— Я.
Восемьдесят глаз впились в нового пианиста.
— Ну-с, что вы умеете? — Та же мушка на краю щеки и две булавки на фетровой шляпе кольнули его глаза.
— «Интернационал», «Яблочко», «Дер ребе Эли Мейлих». Все только одной правой рукой, — ответил мальчик.
У старой женщины от этого ответа лорнет упал на колени.
— Пожалуйста.
Мальчик подвинтил немного выше сиденье стула, свободно уселся на нем, поставил сразу обе ноги на все педали и громко и уверенно проиграл подряд весь свой скромный репертуар.
— Достаточно.
Мальчик ушел на свое место.
Никто не проронил ни слова. В зале стояла тишина. И все же Пашка ясно чувствовал насмешку.
Однако в музыкальную школу его приняли.
Гера оказался способным музыкантом. С тех пор как начал учиться, он сделался гораздо серьезнее, молчаливее. Большую часть дня проводил за роялем. Мальчик очень полюбил музыку. У рояля он забывал обо всем. Ему казалось, что в каждой новой вещи, которую играл, он слышит живые слова, различает голоса мужские, женские, детские.
Он считался одним из лучших учеников музыкальной школы.
Гера и Пашка учились у одной учительницы. Ее фамилия была Скула-Соколовская. Это была та самая женщина с мушкой на правой щеке, которая их экзаменовала.
Занимались у нее дома.
В комнате было опрятно и уютно. На окне несколько вазонов. Все сверкает. И чистый пол, и накрахмаленные занавески на окнах, а особенно — всегда открытая крышка рояля. Со стены над роялем задумчиво смотрит Людвиг Бетховен, с всклокоченными седыми волосами, с белым широким галстуком.
Дома Скула-Соколовская выглядела совсем иначе. Ее надменность, внешний лоск, величественность движений — все это совершенно исчезало. Дома она ходила в комнатных туфлях. Часто, рассердившись на ученика, она хваталась за голову и, держась за свои редкие седоватые волосы, отбивала такт ногой.
