Одичавший в своей пещере художник-отшельник уже давно забыл, что общество этих самых людей было когда-то его обыкновенным ежедневным обществом, а мозаический, каменный паркет, — единственным полом, по которому могли ходить без отвращения его изнеженные ноги. Все ему теперь тут было дико, чуждо; он сознал в эти минуты яснее, чем когда-либо, что Квинкций-Фламиний в самом деле умер или убит, а он — не кто иной, как Каллистрат или Нарцисс, слуга слуги этих людей. Не захотелось ему домогаться возвращения своего потерянного имени и прав, если б даже все это присвоил самозванец, если б даже привел с собой самозванку и назвал ее Люциллой. Ничего ему больше не надо: нить, соединявшая его со всем этим блеском, порвалась навеки; его душу томило одно тоскливое чувство, что он не видит своего друга и защитника в этом грубом солдате. Ему хотелось, чтобы певец снова взглянул на него своим ласковым взором, назвал его своим милым Нарциссом и увел отсюда далеко, на простор и волю, в лес или в тихую пещеру к его картинам и резьбе. Он сделал шаг назад, невольно отступая к выходу, но, точно тисками, сжала его руку рука его неумолимого товарища. Он видел, слышал, но не понимал, что вокруг него говорят; все слилось в какой-то неясный хаос предметов, речей. и лиц, в хаос, похожий на кошмар больного мозга. Он видел и слышал, как его превращенный товарищ низко поклонился всем присутствующим и сказал:
— Люций-Астерий имеет счастие приветствовать почтенных сенаторов и всадников Рима.
— Предводитель? — спросил Цицерон.
— Охранителей закона и порядка, — договорил таинственный бандит, — а это мои помощники: Аристоник, начальник купцов, и Аминандр, начальник бандитов.
Дальнейшего разговора Нарцисс не слышал, пораженный новым именем своего друга.
— Люций-Астерий, — мелькало у него в голове, — вот оно, его настоящее имя!
— Твои люди готовы, Астерий? — спросил Цицерон.
— Да, почтеннейший нареченный консул; я узнал и могу сообщить сегодняшний пароль Катилины. Вот эти двое из моих людей проберутся в дом Порция-Лекки, в самое подземелье; остальные займут прорытую катакомбу. Когда все заговорщики будут налицо и начнется обряд кровавой клятвы, наши дадут знак; пробивши тонкую оставленную стенку, мы в минуту бросимся из катакомбы, как некогда наши предки из подкопа в Фиденах, с оружием в руках. Двери выхода будут замкнуты извне нашими помощниками. Всех заговорщиков ждет неминуемая гибель.
— Астерий, — возразил Цицерон, — ты храбрый и сметливый человек, но мне не нравится этот план. Могут сказать, что я, еще не попавши в консулы, поступаю, как диктатор, и притом совершенно противозаконно. Какое право, могут спросить, имел я с моими друзьями делать тайные ходы под улицами и врываться в чужие дома? кто дал мне полномочие спасать Рим, когда народ еще не просил меня об этом? пусть ваша катакомба служит вам только для того, чтобы следить тайно за злодеями, но явное насилие поведет только к моему и всеобщему вреду. Мы должны и можем лишь противодействовать замыслам Катилины на явную власть, разрушать все его планы, узнавая о них заблаговременно и стараясь разъяснить народу пустоту громких фраз этого лицемера. Убивши его и его клевретов, мы дадим нм незаслуженный ореол мученичества, о котором наши враги, оставшиеся в живых, не замедлят сочинить всевозможные легенды. Из отрубленных голов этой. гидры вырастут новые головы подражателей, и Рим не избавится от язвы беспорядков. Надо, чтобы сам народ сделался помощником своих правителей, охранителем их от покушений, а городов от грозящих пожаров и грабежей. Противопоставим тайному обществу Катилины тайное общество охранителей закона и порядка, охранителей веры отцов и собственности, и будем спокойно ждать грядущих событий.
— Твои желания — закон для меня, почтеннейший Марк-Туллий, — ответил бандит, — я исполню это.
— В день выборов займи с твоими людьми Марсово поле и вели им настраивать народ против Катилины.
Сказав это, Цицерон кивнул головой. Бандит поклонился и повел своего товарища к выходу. Около самой двери он внезапно толкнул его за колонну и заслонил собой.
Нарцисс увидел, как мимо них прошли две женщины, закутанные в покрывала. Одна из них открыла свое лицо и упала на колена, воскликнув: — Жертва порока молит вас, почтенные граждане, о прощении… я — Фульвия, дочь Фульвия-Нобильора. Возвратите мне мое имя и любовь отца!
— Пойдем отсюда! — шепнул певец-бандит товарищу, — нам больше нечего тут делать.
Они пошли медленно и безмолвно по улицам.
— Астерий! — окликнул бандита сзади знакомый голос, и могучая рука ласково легла на его плечо.
Это был Семпроний.
— Ты исполнил поручение Цицерона гораздо быстрее, чем мы все ожидали; Фульвия раскаялась и сообщила такие подробности о заговорщиках, что никакой лазутчик не мог бы разведать, — сказал он.
— Теперь ты не сомневаешься в моем умении, почтенный претор? — спросил бандит.
