Если мама слышала, что я звоню Ребекке, сразу недовольно морщила губы. А без этих звонков было бы совсем тоскливо. Я скучала по Фионадале и по бабушке Фейт. И по братьям своим скучала. И по песням, которые мне пела раньше моя сестричка гора. И по тому времени, когда могла не гадать каждую минуту, что же дальше, не бояться этого.
Отправляясь с очередным визитом к врачу, мама закуталась в красный шарф, надела огромные солнечные очки и забилась подальше на сиденье.
Врач ее отчитал:
— Хватит уже накачиваться спиртным. Вы хоть знаете, что творите со своим организмом? — Он глянул на меня. — Не говоря уже о ваших близких.
— А что вообще знаете вы? — огрызнулась она и спешно заковыляла к двери.
На обратном пути дядя Иона пытался маму образумить, но она рассвирепела, сказала, чтобы не лез не в свое дело, и повелела притормозить у магазина.
— Одолжишь немного, братец? Понимаешь, мне пока не прислали чек, — сказала она, протягивая мне листок. — Вирджиния Кейт, я написала тут, что нужно.
Я заранее знала, что в этом списке: красный лак, красная помада, крем «Понде» и четыре бутылки с любимым пойлом. Хотелось швырнуть листок в корзину и никуда не ходить, но все-таки желание посмотреть что-то и для себя было сильнее.
— А почему бы тебе тоже не пойти, может, захочется что-нибудь еще? — спросил дядя.
Мама ему даже не ответила.
На свои личные деньги я купила пару серебряных висячих сережек, шампунь «Флекс», соль для ванны, новый журнал мод и два «Сникерса» (шоколадных батончиков «Зеро» у них не было!).
Когда приехали, мама попросила накрасить ей ногти. В духовке запекалось рагу с овощами и сыром, помидоры миссис Мендель лежали на кухонном столике рядом с мамиными закадычными друганами-бутылками.
Пока я красила маме ногти, она жаловалась на Мусю-Бусю, на это исчадие ада. Всеми помыкает, пользуясь своими деньжищами. Сказала, что Ребекка ничем не лучше, ведь ей известно, что Муся-Буся всех подкупает. Захотелось вступиться за Ребекку, но я помалкивала. Мама только бы еще больше разбушевалась.
Потом настала очередь дедушки, какой он был свирепый. Ну а потом она заговорила об аварии, вспомнила тетю Руби.
— Увидеть в таком виде родную сестру, Вирджиния Кейт! Глаза без век, выкатились, кровища хлещет, половины лица вообще нет. Клочья, одни клочья. А мама моя тогда? Сгорела дотла, пепел, сплошной пепел. Жуть, какая жуть.
Целый час я ее успокаивала, утешала.
Когда мама задремала, я вытащила из духовки рагу и пошла убираться. Поддерживать чистоту было нетрудно, если мама в запале не расшвыривала вещи и не бралась за готовку. Когда она пыталась что-нибудь приготовить, то делала это довольно странно. Я смотрела, как она бойко ковыляет по кухне, хватая сковородки и миски, одно жарит, другое варит, третье размешивает. И весело так смеется. Но меня это не веселило, я знала, что все убежит или пригорит, а мне потом отчищать.
Обычно удавалось выманить ее из кухни к телевизору. Она любила шпионский сериал «Миссия невыполнима», но никак не могла уловить, в чем там дело. Еще обожала шутки Дина Мартина. В левую руку стакан, в правую сигарету, и спрашивает:
— Как ты думаешь, что это у него в чашке?
Случалось, только поедим, она мне с широкой улыбкой:
— Хочу испечь печенье.
— Мамочка, я сама, а ты иди отдыхай.
— Сколько можно отдыхать? Включи хорошую музыку, и я испеку такую вкуснятину, закачаешься.
Я находила станцию, где передавали самые популярные песни.
Мама подпевала певцам, тесто переползало через край миски. Волосы мама забирала в хвост, и заросшая сильно плешка стала почти незаметной.
Когда противень с печеньем мы ставили в духовку, мама танцевала, пыталась и меня растормошить. Но мне не очень-то хотелось, я предвкушала, как буду отовсюду соскребать липкое тесто и все отмывать.
— Сколько можно возиться в грязи? Что с тобой сделала эта женщина из Блюйзианы?
— Ничего она не сделала. Просто я устала.
— Сто лет тебе, что ли? Устала она.
Она кружилась, кружились полы ее халатика. И даже со всеми этими шрамами и уронами от пьянства она все еще была Королевой Западной Вирджинии.
— Думаю, тебе полезно было бы жить здесь. Поучиться расслабляться. — Схватив мои руки, она снова стаскивала меня с дивана. — Ну, давай же, Вирджиния Кейт. Разве можно усидеть под такую музыку?
Я шла с ней танцевать, вдыхая запах пудры «Шалимар» и пары алкоголя. Губы ее были накрашены недавно купленной помадой («красное яблоко»), хвост развевался, затуманенные глаза мерцали, крепкие зубы поблескивали, не хватало только одного сбоку, выбило при аварии. Мы кружились и кружились. Я снова становилась маленькой девочкой и снова без памяти любила свою маму. Потом она плюхалась на диван и засыпала в ту же секунду. А я выключала приемник, накрывала ее одеялом и отправлялась отмывать измызганную кухню.
