Летом четырнадцатого года я, издатель этой повести, купил у Сергея Петровича Кручинина дом под дачу над меандровой рекой Караган за триста тысяч рублей. Осматривая гараж, я нашёл в нём плотно закупоренную полиэтиленовой крышкой трёхлитровую банку. Она была набита мелко исписанными листками, возбудившими моё любопытство. Начав читать, я с величайшим удивлением осознавал, что писала их собака. Многие её наблюдения и замечания, касающиеся природных явлений и жизни людей, их отношений друг к другу и домашним животным, показались мне любопытными и достойными опубликования.
I
Господа! Меня зовут Пиф. Мне десять лет, и я собака. Вы скажете, что собаки не могут оставлять по себе письменных памятников. А вот и нет, очень даже могут! Если малообразованные коты, такие, как пресловутый кот Мурр1, двести лет сочиняли записки о своих ничтожных житейских воззрениях, то почему, я – умудрённый жизнью старый пёс – не могу сделать то же самое в наш образованный двадцать первый век?
Бытует ошибочное мнение, что у собак нет фамилий. Ну это как посмотреть! Всё зависит от того, как себя позиционирует сама собака. Если она беспредельно предана хозяину, то носит его фамилию, если пёс нарцисс, слишком много о себе понимает, то берёт фамилию, которая кажется ему, дураку, покрасивше, например, Шариков! Тьфу!
У меня, слава Богу, есть хозяин – Сергей Петрович Кручинин. До моего рождения он был в Александровке главным врачом местной участковой больницы, которую сам же капитально отремонтировал и привёл в образцовый порядок. Одновременно он был хирургом, и здравствуют ещё в селе люди, помнящие, что обязаны ему жизнью. Сейчас Сергей Петрович предприниматель. Ему пятьдесят три года, он невысок, лысина добралась до самого затылка, а усы и борода у него уже седые, или, как говорит его жена Виктория Павловна, сивые. Он любит семью, коньяк и вкусно поесть.
Я собака, беспредельно преданная Сергею Петровичу, поэтому зарегистрирован в уме своём как Пиф Кручинин, хотя хозяин этого не знает. Конечно, я мог бы дать ему это почувствовать. Но зачем? Ещё подумает, что я подлизываюсь, и рассчитываю на его благодарность в виде прибавки питания, которая, сказать по правде, очень бы мне не помешала.
Но я не скулю и не претендую. В марте две тысячи восьмого года я надолго был лишён свободы и с тех пор не променяю ни одной её минуты на самый сытный рацион.
В тот день мои хозяева вышли необычно рано для воскресенья – часов в десять. Сначала я попрыгал вокруг Сергея Петровича и даже лизнул его в усы и бороду, от которых пахло очень хорошей колбасой. Она называется «Коньячная». Год назад Сергей Петрович, выпив два бокала коньяку, дал мне кусочек на пробу. С тех пор я безошибочно определяю этот сорт.
Потом я лизнул руки Виктории Павловны – очень хорошие, нежные руки, которые не раз гладили меня в трудные минуты моей жизни. От них, также, как от её дорогой беличьей шубки пахло прекрасной парфюмерией, а я большой любитель тонких запахов.
Уже взошло солнце, небо было ясным, начиналась весна света. Был небольшой морозец, лёгкий пар шёл от дыхания моих хозяев, я одним махом взлетел на сугроб перед сенями и взглянул на градусник, висевший в тени.
– Сколько? – спросила Виктория Павловна.
Я гавкнул басом один раз.
– Десять градусов? Какой ты умный, Пифуша! – сказала хозяйка, поправив золотистый локон, выбившийся из-под меховой шапочки. – Пойдём с нами на выборы.
Я охотно принял предложение, и мы пошли, оставив дома только мою юную хозяйку Леночку – тоненькую четырнадцатилетнюю девочку с серыми глазами, глубокими, как озеро Байкал, и волосами, медными, словно осенний наряд осинки.
Я бежал впереди по высокому берегу Карагана, закрутив хвост улиткой, что очень нравится всем окрестным собакам-девочкам2. По двору соседнего двора ходила в домашней душегрейке Екатерина Филипповна Кочина – учительница нашей средней школы.
– Вы разве не пойдёте на выборы? – поздоровавшись, спросили её мои хозяева.
– Что ходить срамиться!? Сашка уже там… Глаза себе колоть его пьяной рожей! Оно мне надо?! Сейчас привязался: «Дай денег, дай денег, дай денег!». – Да на, хоть захлебнись ей, водкой этой! Представляете, что выдумал! Болтает везде, что на самом деле меня зовут Луиза Карловна, что я лютеранка, и отец купил меня у немцев за мешок орехов! Это как?! Как перед учениками стоять!? Ведь стыдно так, что не описать!
– Да плюньте вы, все же его знают! Никто на его болтовню не обращает никакого внимания! – попыталась утешить её Виктория Павловна.
– Ну конечно! Не обращают! А каково детям в Городе! Им тоже стыдно иметь такого отца. Два года уже не приезжали!
– Да, деградант, деградант! – сказал Сергей Петрович.
Мы двинулись дальше и через десять минут были на площади перед школой, в которой был устроен избирательный участок. Народу собралось много, знакомые здоровались с моими хозяевами, и они с ними раскланивались, и все говорили друг другу самые приятные вещи:
– А, Сергей Петрович! Сергей Петрович! Здравствуй, дорогой! Как дела?! Как бизнес?!
– Прекрасно, Антон Иванович! Приветствую тебя! Ну как ты на всё это безобразие смотришь!? Ведь совхоз без тебя сдох! Да, сдох! Жалеют о тебе люди, говорят: «Был бы Антон Иванович!».
– Даже говорить об этом не хочу! … А ты молодец! Здорово развернулся! В твоих аптеках хоть днём, хоть ночью – любые лекарства! Талант! Хвалю!
