На следующих ночных полётах, в этом же полку, этот же генерал после посадки вместо уборки закрылков выключил двигатель.
По рации вызвал свою машину и уехал, не попрощавшись, не побывав на разборе полётов.
Принимали мой самолёт из ТЭЧ (ремонтная организация) специалисты эскадрильи. Начальник группы по вооружению в кабине, механик у лафета. Слышны их команды:
— Даю перезарядку! — кричит начальник.
— Есть перезарядка! — отвечает механик.
— От пушек! — командует начальник.
— Есть от пушек! — отвечает механик.
И тут раздаётся такой грохот, что все, кто был поблизости, попадали на землю. Три крупнокалиберных снаряда вылетают из ствола пушки, два бронебойных тут же прошивают топливозаправщик, бронебойно-зажигательный, чтобы спасти нас, дураков, от смерти и прочих неприятностей, «отруливает» от цистерны и улетает в сторону польской деревни и там взрывается на чьём-то огороде. Под топливозаправщиком лежал, спасаясь от жары, солдат-водитель, его только в конце дня выловили где-то на границе аэродрома. Долго ждали делегации с претензиями от обстрелянной деревни, но так и не дождались. Значит, пронесло.
Как-то летом, непривычно солнечным и тёплым, полк работал с боевым применением. Я готовлю свой самолёт к очередному вылету. Он жаром дышит после первого вылета, но усталости не показывает, всё в нём действует. Вооружейники готовят к подвеске бомбы, я проверяю кабину; как только бомбы будут готовы к подвеске, мне надо будет покинуть её во избежание несчастного случая. В соседнем самолёте сидит лётчик, майор Сорокин. Он уже пристёгнут ремнями, рядом на стремянке техник самолёта Миша Суслопаров. Сорокин, уткнувшись в приборную доску, включает необходимое оборудование, Миша следит за его действиями, следит, чтобы что-то не пропустить, чтобы лишнее не включить. И вдруг я слышу глухой стук, как кувалдой по бетону. Повернул голову в сторону соседей и вижу, как во всю прыть от самолёта чешут все, кто только что был рядом. Впереди всех бежали вооружейники. Убежал и Миша, уронив наземь стремянку. Я увидел на миг глаза Сорокина и запомнил их на всю жизнь, это были глаза человека, встретившего в полночь на кладбище привидение в белом. Ещё мгновение, и Сорокин со своими глазами как растворился в кабине, успев напоследок захлопнуть фонарь. Я в точности повторил его действия. Лежим на полу кабин и ждём того, что и должно случиться. Ждём пять, десять секунд, они тянутся долгими часами, а взрыва нет. Я приподнялся, выглянул наружу, под крылья, где должны быть бомбы самолёта Сорокина. Они спокойненько лежат на бетоне. Показалась голова Сорокина. Приоткрылся фонарь.
— Эй вы, герои! — кричит он зычно в сторону леса, из-за деревьев которого выглядывали беглецы, оставившие командира на произвол судьбы. — Как вам не стыдно, сукины вы дети! Бросить человека, чтобы спасти свои шкуры! «Сам погибай, а товарища спасай» Суворов для кого придумал?
С опаской поглядывая на мирно покоившийся смертоносный груз, подгребали к самолёту вооружейники.
— Ну, признавайтесь, герои, чьих рук это дело! — пытал Сорокин вооружейников, виновато потупивших взор. — Кто из вас задумал этот фейерверк?
До фейерверка, конечно, было далеко, конструктор предусмотрел и этот вариант, но факт испуга, даже зная, что ничего не случится, если на стоянке слетят с самолёта бомбы, исключить трудно. Для этого надо, чтобы они падали с регулярной частотой, превращая это событие в обыденность, — только этого не может позволить себе разумная и ответственная техническая братия.
Ещё раньше, тоже во время практических стрельб на полигоне, на одном самолёте заклинило снаряд, и во время посадки, от толчка, снаряд этот заскочил в ствол и пушка выстрелила. Снаряд влетел во двор к поляку и отбил ногу петуху. Через час поляк с петухом-инвалидом под мышкой и бронебойным снарядом-вещдоком в руке стоял перед командиром полка и убеждал его, что с одной ногой петух не заберётся на курицу, а если и заберётся, то толку с этого мало: будет соскальзывать. А это его самый лучший петух! Сошлись на пятикратной стоимости пострадавшего от нелепого случая бывшего любимца всех кур деревни.
Умудрились потерять во время полётов лётчика. До конца полётов — минуты.
— Как там у нас, — обращается РП (руководитель полётами) к планшетисту, — сколько ещё в воздухе?
— Раз, два, три, четыре, пять! — водит пальцем по странице журнала планшетист.
— Как пять? Почему пять? — удивляется руководитель.
— Пять.
— Дай сюда! — схватил журнал руководитель. — Ты видишь, Земцов должен был сесть час тому назад? Почему мне не доложил?
— Дык, я думал…
— Дык, дык… думал! Если бы думал, то увидел бы и доложил! Что мне теперь говорить командиру? Что с идиотами работаю? А ну, быстро на стоянку, посмотри, стоит ли там самолёт 37!
Самолёта 37 на стоянке не было.
— Товарищ командир, — поднял трубку руководитель, — у нас беда! Земцов не вышел на связь. Час уже. Почему час? Да, тут… планшетист новенький… Я что делал? Руководил. Дык, это… Понял! Есть на маршруте, поставлю задачу. Смотреть, где дым! Так точно! Хорошо!
