В Польше как-то сидели мы однажды в курилке, и из столовой к нам забрёл полковник политотдела Воздушной Армии. Не скрою, он умело разговорил нас, основываясь на бытовых наших неурядицах. Когда посыпались «от народа» вопросы и предложения, он, извинившись, что не на чём писать, достал пачку сигарет и начал делать на ней пометки. Поблагодарив за откровенность, он посидел с нами, почти как равный, рассказал несколько интересных событий из гарнизонной жизни Армии, а затем, вынув последнюю сигарету, на глазах изумлённой доверчивой публики скомкал пачку с пометками и выкинул её во врытую в центре курилки бочку. Все взгляды скрестились на бочке. Замешательство было недолгим. Несмотря на то, что до конца перерыва было ещё много времени и внедрившийся «в народ» политотделец что-то весело рассказывал, все встали и дружно покинули курилку.
Курилка в Германии. Та же публика. В смысле — молодая и дерзкая. Раньше всех покинув «греческий зал», в курилку вошёл не кто-нибудь, а уже член Военного Совета ВВС, — он был в большой группе Министерства Обороны, приехавшей с проверкой и состоящей сплошь из маршалов и генералов; полковники там тоже были, но роль их была незавидная, они были похожи на казачков или мальчиков на побегушках. Незавидная судьба полковников Генерального Штаба, да и маленькие генералы чувствуют себя там некомфортно.
Итак, ЧВС в курилке около лётной столовой. В столовой к приезду такой важной публики чего только не наставили на столы.
— Недурно вас кормят, — говорит ЧВС, вытирая полные, хоть и старческие губы.
Ответ последовал незамедлительно.
— Что вы, товарищ генерал! Сегодня у нас совсем не так, как обычно! Ананасов не привезли почему-то, да и куропаток на второе не было!
ЧВС ненавидящим взглядом смерил капитана, дерзнувшего так высказаться, покашлял и удалился восвояси.
Не могу не рассказать ещё один поучительный (для начальников) случай, связан он тоже с комиссией из Москвы. Проверяла она полки и гарнизоны Центральных курсов подготовки и усовершенствования авиационных кадров — ЦКПУАК. Возглавлял комиссию генерал, герой Советского Союза, о котором юмористы пустили в свет не один десяток анекдотов. Вот один из них. Отец, сибирский крестьянин, говорит сыну-герою: «Иван, ты у меня генерал, Герой, но такой дурак — не приведи Господи! Кто же у вас другие, что помельче тебя? Совсем, поди…»
Этот генерал, ко всему прочему, прославился ещё и как разрушитель аэродромных туалетов. Надо сказать, что они, в большинстве своём, стоили того, чтобы с ними так поступали.
В первый день прилёта в ЦКПУАК он разрушил туалеты в двух гарнизонах, ещё в двух командиры, не дожидаясь команды генерала-разрушителя, развалили сами, чем избежали наказания, но гарнизонную публику при этом поставили вровень с первобытным обществом, обходившимся без белых домиков на отшибе. Отказ от привычки пользоваться туалетом давался людям с трудом. Им казалось, что со всех сторон, из всех кустов торчат глаза…
Командир полка, что базировался во Фрунзе, на свой страх и риск не пошёл по пути разрушения, а дал задание командиру ОБАТО срочно привести в порядок существующие бесхозные сооружения, ставшие в одночасье наиважнейшими. Все силы были брошены на эти объекты.
Группа проверяющих с сопровождающими от штаба армии (был и я в этой группе, с искринкой подобострастия в глазах записывал в большую тетрадь «ценные указания» начальства) во главе с сердитым генералом, прибыв на этот аэродром, сразу же ускоренным маршем устремилась к туалету, ярко белевшему вдали от других построек. Распахнув двери, генерал опешил. Вжав головы в плечи, все приготовились услышать: «Какие туалеты, такие и сами!» Генерал молчал. Заглядывающие ему через плечо, изумились увиденному. Только портретов великих деятелей страны не висело на стенах этого заведения! Долгим было молчание. Генерал не знал, что говорить, а окружение не смело говорить.
— Могут же у нас, если захотят, — наконец тихо, с каким-то недовольством, проговорил генерал, но уходить не спешил. Все стояли в оцепенении и тоже чего-то ждали.
Открывая и закрывая дверь, прильнув ухом к петлям, генерал прислушивался, но петли, густо смазанные авиационной смазкой НК-50, не визжали и не скрипели. Запоры, что изнутри, что снаружи, легко и надёжно запирались, пол блестел свежей краской, в уголочке — банка с известью и хлоркой, новенький веник за 3.60. В ажурной, расписанной под хохлому, коробке квадратики бумаги из газет. Взяв наугад несколько листков, генерал пролистал их и показал всем один, с портретом улыбающегося, не понятно с чего, майора.
— С портретами надо быть осторожными, — сказал он, обращаясь к подполковнику из строевого отдела армии. — Здесь можно беды нажить. Майор ещё ничего, а вот другие…
— Мы это знаем, — закивал подполковник. — Не выше майора!
— Вы знаете, а другие могут и не знать, — входил в роль назидателя генерал.
— Пошлём циркулярно, товарищ генерал, во все гарнизоны. Капитан, пометьте! — распорядился подполковник. Капитан тут же остервенело зацарапал в такой же толстой, как у меня, тетради.
