— В газету надо. А искать дядю теперь не надо.
— В газету!.. — удивился мальчик и, кажется, успокоился. Не слышно дыхания. А мне вдруг расхотелось писать. Да и надо ли теперь писать? Я вспомнил про ту вырезку и сразу понял, что писать не могу. Трудно и страшно, непостижимо, ведь надо писать про Оню и про Марью Степановну, про всю их семью, про Таньку и Ивана Ивановича. И про любовь… Нет, не могу! Пусть увольняют!.. Подумалось об этом горько, с тупой болью и отрешенностью, хотелось уже другой, новой жизни, новых встреч и дорог, и я не мог уже теперь жить по-старому, да и сам я теперь другой.
— Мамка твоя любит отца?
Мальчик засмеялся и побежал от меня. Почему спросил — сам не знаю, но уж поздно, поздно. Мальчик побежал, вот уже совсем далеко.
— Куда ты, Витя? Остановись!
Он остановился.
— Куда бежишь?
Он посмотрел на меня и опять засмеялся, да так и не переставал смеяться, шел вперед дурачливым, кривым шагом и пинал снег. А ведь он мог быть моим… Моим сыном! Стало стыдно, я зажмурился, точно он слышал.
В улице было темней, глуше, чем за деревней. Где-то рядом опять возник женский голос, но его заглушил другой, мужской и нетерпеливый, а в конце — опять женский смех. Хотелось любви, и такой же ночи, и такой же спокойной улицы, и чтоб рядом — такой же смех.
— Пойдем завтра с нами? На быках научу… — Мальчик кашлянул и засмеялся.
Взял его за плечо, но плечо вывернулось — мальчик снова побежал от меня и теперь не оглядывался. Стало темнеть в улице — это туча медленно закрывала луну, и, когда совсем закрыла, сзади меня плеснул свет. Машина выскочила из переулка и шла с полными фарами, шла весело, раскидывая снег. Потом услышал, как закричал мальчик: «Мама! Ма-ама!». Фары пронеслись мимо, и гул затих в конце улицы. Мальчик побежал вперед. Вот и дождался… подумалось не то о мальчике, не то о себе. А ведь можно и не ходить… Но я все равно шел и шел. Потом опять услышал крик впереди:
— Скорее!.. Мама приехала!
Мальчик дышал запаленно, несло от него теплом.
— Она без костылей ходит!.. — И сразу нырнул в ограду. Дом казался теперь большим и высоким, везде пылал свет. И в ограде был свет. Я пригнул голову и шагнул в этот свет, как в огонь.
Самые дорогие люди на земле — друзья детства. Воспоминания о них греют долгие годы. До глубокой старости, до последнего дня.
Вот и мне вспомнился десятилетний мальчишка. И лицо его представилось до последней черточки: рябое, кругленькое, с добрыми смоляными глазами. Волосы у него были белые, легкие, если не соберешь под фуражку — улетят. А вот голоса у него не помню. Да и рос он тихий, неразговорчивый и пугливый.
Назову его сейчас Вася Рукин. Дружил я с ним в трудное время. Осиротела моя деревня. Мужики все на фронт ушли, а женская половина — то в поле, то на покосе, то в город уберется на рынок. А деревня без людей, что дом пустой. Стены есть — жизни нет.
А у Васи совсем горький случай: отца, наверное, никогда не встретить. Похоронной от него не было, но зато приходила бумажка — пропал без вести в первых боях. А был отец летчиком, да видно отлетал сокол, накинули фашисты петлю. А мать отца не заменит. А в этой и совсем мало толку. По неделям не видит ее родной сын — привязал мать колхоз туго-натуго. Работала она трактористкой, а в войну тракторам не было отдыху.
Вася и лицо забыл материно, да кому поплачешься. Зато другим бог не обидел: все хозяйство, вся домашность на Васе — корова, курицы, бычок племенной — полуторник, старый котишко Костя. Зайдешь к ним домой — в дому точно всё вымерло. Только Костя на лавке зевает и мелет хвостом. А хозяина след простыл. Но я не сердился на Васю — до забав ли, раз такое хозяйство.
Трудно жил Вася. Да еще мешала ему забывчивость. Много смешного про таких людей говорится и сказано. Вот и про Васю говорили: «Наш Василий свою фамилию-то помнит по пятницам. А спроси в четверг — уж забыл…» Много и другого болтали. Совсем обидного. В деревне любят просмеять, припечатать, не пожалеют ни родню, ни соседа, ни старого, ни малого. Все бы пережить можно, только уж сильно много несчастий принесла та забывчивость. И Вася из-за нее мучился, и мать злилась на это, даже со зла-то замахиваться пробовала на него. В гневе всего натворишь. Но ударить боялась: как-никак Василий отца заменил, да и судьба, говорят, переменчива. Вдруг она сжалится и сделает из сына нормального. Но судьба над ними только похохатывала. Вот об этом и расскажу подробней.