– Проникаться… значит хорошо понимать? – уточнила я. – А, ясно! Я же не заучиваю, что вокруг синее небо, красивые цветы, деревья, а все равно запоминаю, может быть, на всю жизнь. А Саша природу замечает?
– Не знаю, о ней никогда не говорит. Железками занят.
– Наверно, у каждого своя радость. Только не сразу про это поймешь. Мою подругу Валю считали дурочкой, а она детей любила, и возиться с ними ей было в удовольствие. Может, это самое главное у нее в жизни.
– А мне… ничего не интересно. Ничего не люблю, – удрученно проговорил Толян.
– Найдешь свое. Бабушка Дуня считает, что любить – тоже талант. Ведь маму свою любишь? Любишь. А я про любовь к родителям ничего не понимаю, не чувствую ее.
– Если бы мама нашлась, тоже любила бы.
– Не знаю. Не думаю.
– Почему?
– А где она была, когда мне было плохо в лесном детдоме?
– Может, причина какая серьезная…
– Причины, чтобы бросить ребенка, не бывает. Смерть – одна причина.
– Ты бываешь жестокая.
– Я справедливая.
– А что о своем отце думаешь?
– Что о нем думать? Мужчина должен защищать семью. И родину. Если бросил нас, то и вспоминать о нем нечего.
– Нельзя так. В жизни все сложно. Я же понял маму, когда она отдала меня в детдом.
– А я не могу. Не хочу об этом говорить. Понял?..
– Ладно. Вон Саша идет.
Саша протянул Толе руку и с удивлением спросил:
– Что приключилось? Ты сейчас как градовая туча.
– Его ничего не интересует, играть ни с кем не хочет. Ходит по улицам и все, – ответила я за друга.
– Так ведь думает о чем-то, а не просто ходит? В одной книжке я прочитал, что в школе надо учиться не семь классов, а хотя бы восемь, а лучше десять. У большинства детей всякие стремления и серьезные желания прорезаются к пятнадцати или шестнадцати годам. Тогда они специальность правильно выбирают. А если и дальше ни к чему не влечет, то учителя должны помочь.
– А до пятнадцати, что мне делать? – понуро спросил Толян.
– Учиться, мастерить. Главное, время попусту не тратить. Я уже пилить, строгать, паять, даже выпиливать умею. Мне не скучно!
– И тоскливо не бывает? – спросила я осторожно.
– Я же человек, – просто ответил Саша.
При этом уголки губ его вздрогнули.
Толя занервничал и сменил тему разговора:
– Вон идет наш новый столяр, сегодня он травит насекомых.
И указал на старого человека в изношенном рабочем костюме.
– Что-то он не похож на нового, – пошутил Саша.
– А зачем второй раз насекомых травить? Их же больше не видно.
– Это они, негодники, замаскировались под микробов. А через неделю опять посыплются из всех углов, – засмеялся мой новый знакомый и, увидев кого-то, побежал к корпусу.
– И нам пора к твоей маме, – обратилась я к Толяну.
И мы побежали. По дороге не пропустили ни одного ледяного спуска.
– Повезло дворникам, – смеялся Толя, – мы им все дорожки от снега штанами расчистили!
Вдруг на меня напало странное беспокойство. Я остановилась, как бы не зная, что делать и куда идти. Потопталась на месте, пыталась разобраться в своих чувствах. Волнение нарастало. Бросило в жар. Грудь распирало, дрожали ноги.
– Да что с тобой? Заболела? – недоумевал Толя.
– Почему-то не хочется идти дальше. Вернее хочу, но что-то не пускает. Или боюсь? Сама не пойму. Давай вернемся назад?
– Ну, ты даешь! Если больная, то отведу тебя назад. А если нет, так чего капризничать? – возмутился Толян.
– Я никогда не капризничаю! На меня напал беспричинный страх. И боль в груди. Боль как страдание. Будто душа плачет и просит чего-то, – сердито возразила я.
– Раньше такое случалось? – уже спокойнее спросил он.
– Нет. Давай все-таки вернемся. А вдруг я и вправду заболела?
– Ты не можешь идти?
– Ноги идут, душа не хочет.
– Ну не хочешь, тогда один пойду. Я же тебя не заставляю! К своей маме иду, – резко добавил Толян и отвернулся.
– Не сердись. Пересилю себя, – пообещала я.
И только мы повернули на дорогу, ведущую к работе его мамы, болезненное возбуждение пропало, исчез страх, перестало болеть в груди. Будто ничего со мной и не происходило. Я шла и думала: «Чего зря Толика рассердила? Надо было перетерпеть боль молчком».
Мама обняла сына, похлопала меня по плечу, и мы пошли на квартиру. Еще из дали услышали крики, вопли, матерную брань. Лицо Толяна скривилось и сделалось маленьким.
– Беги за милиционером, – крикнул он мне.
Я помчалась за угол, где на перекрестке стоял постовой, и принялась умолять его помочь разобраться со скандалом. Он ответил, что в семейные дела не вмешивается. Надо писать заявление…
Вернулась назад. А там вопли, ругань. Сбежались соседи. Во что ж превратилась чистенькая маленькая комната?! Сорвана полоса обоев, разбросаны стулья. Одеяло с пятнами крови валялось на полу. На нем корчился, пытаясь встать, отец Толика.
