И началась мышиная возня: комиссия за комиссией, контрольная за контрольной. Ученики понимали, в чем дело, и учились с еще большей ответственностью. Не вышло у проверяющих придраться. Взялись за хозяйственную деятельность. И там одни плюсы. Нет денежных перерасходов. Чистота кругом. По колхозным делам – одни грамоты. Школьная производственная бригада по области и по стране хорошие места занимает. Выпускники поступают в вузы и техникумы. Выполняется план по ученикам, оставшимся в селе трактористами, шоферами, доярками.
Целый год копали. Тот начальник уже нашел себе другое место, и проверки шли уже из принципа. Наконец, нашли зацепку. Отец ходил в школу в кителе цвета хаки, в темно-синем галифе и сапогах. Военком попытался найти подтекст в таком внешнем виде: «Почему не в гражданском костюме? Что вы хотите этим показать?..» Отец доказывал, что имеет право носить офицерскую форму без погон, потому что в войну был лейтенантом и что никакой политической подоплеки его одежда не несет.
И все-таки нашелся повод. Оказывается, в коридорах школы нет плакатов со словами Н.С. Хрущева. Висели только высказывания ученых, да ленинский лозунг: «Учиться, учиться и учиться…»
– А где плакат о том, что нынешнее поколение будет жить при коммунизме? – спросили люди из комиссии.
Отец молчал. Он умел молчать. Объявили ему, что плохо поставлено политическое воспитание школьников, что не в ногу со временем идет. И сняли с должности директора к огорчению всего коллектива.
– Спасибо, что хоть врагом народа не сделали, – хмуро сказал отец дома.
Прислали нам директора из глубинки. Когда он приехал, школьники собрались на линейку, где обычно проходила утренняя гимнастика. Но после знакомства на уроки не пошли. Тогда отец вышел к ученикам со словами:
– Ребята, я слышал, что вы собираетесь писать письмо в мою защиту. Не делайте этого. Я благодарен вам. Это самая лучшая оценка моей работы. Учителя можно восстановить на рабочем месте, директора – нет. Подрастете, поймете, что я прав. А сейчас просто поверьте мне и идите на уроки.
Недолго продержался новый директор. Моральный облик его не соответствовал. Он не скрывал своих порочных увлечений. Потом учителя физкультуры прислали руководить школой. Этот двух слов связать не мог. На вечере встречи с выпускниками на удивленные взгляды бывших учеников учителя опускали глаза в пол.
А в самом начале весны вызвали отца в роно и предложили снова взять руководство школой в свои руки. Приехала комиссия из области, а с ними инспектор из Москвы. Я его уже видела раньше. Как и прежде, он остановился у нас, а не у нового директора. Родители беседовали с гостем, а я приносила из кухни еду и выхватывала отдельные фразы из их разговора:
– Манны небесной никогда не ждал, на прикуп не надеялся. Сам всего в жизни добивался… За чужую совесть не прятался… За всю жизнь никогда ни перед кем не заискивал, не пил с ними на брудершафт, – это отец так говорил.
– Может, и зря? …Необоримые черты характера… – это гость спросили прозорливо улыбнулся.
Отец не отреагировал на его слова, не счел нужным развивать неприятную тему.
– Совесть не каменная… Ребят жалко… – это мать пыталась направить разговор в другом, более эмоциональном направлении.
Позже отец рассказывал матери:
– Я условие им выдвинул: «Признать, что по ошибке сняли». Что тут началось! Оскорбления, унижения! «Кто такой, чтобы нам указывать?!» Я им о достоинстве педагога, о воспитании граждан страны, а они… У них одна забота – любым способом удержаться на теплом местечке. Любого человека с грязью смешают… Закипело в душе. Не стал их выслушивать. Дверью хлопнул и ушел, не прощаясь.
– Вот и сиди теперь, словно сыч в дупле. Не о себе, об учениках надо было думать. Что в школе творится! – сердилась мать.
– Я не склонился, на откуп не отдал достоинства. Не осквернил себя ложью, не позволил замарать честь и репутацию. Я объясню ученикам свой отказ, они поймут меня, – ответил, как отрезал отец.
Больше эта тема не звучала в нашем доме.
НИНА
В ожидании рабочего поезда два часа сидим с матерью на вокзале. Проголодались. Зашли в столовую. Мать взяла себе домашнюю лапшу и котлету с мокрыми холодными макаронами, а мне – манную кашу и котлету. За одним столиком с нами находился красивый военный. Мои мысли в заоблачных далях, а руки «пилят» вилкой жесткую, засушенную котлету.
– Возьми, пожалуйста, нож, – обратился ко мне офицер.
– Не на приеме у королевы, – резко отозвалась я, чувствуя неловкость от справедливого замечания.
– Суровый аскетизм нам привычней, – как бы оправдывая мое поведение, задумчиво сказал военный. – А почему первое блюдо не ешь?
– Мне с детства лапша червяками кажется, – объяснила я приятному соседу.
– Неужели и от пасхальной лапши с курицей отказываешься? – удивился он.
– Да, – вздохнув, созналась я.
Офицер взял на раздаче чистую тарелку, отлил в нее несколько ложек супа из своей порции и принялся уговаривать меня поесть. Я сопротивлялась, отворачивалась. Тогда он разрезал лапшу на мелкие кусочки, обнял меня за плечи, поднес ложку к моему рту и ласково сказал:
