– Спасибо за праздник. Вы – подарок судьбы для меня, – искренне призналась я.
– И я рад знакомству с тобой. Хочешь совет на будущее? Воспринимай грустные события не как удары судьбы, а как уроки, которые могут помочь тебе в дальнейшем. Они как ступени надежды, по которым ты будешь подниматься все выше и выше. И тогда твоя жизнь будет солнечной.
– Спасибо. Здорово сказали! Обязательно возьму Вашу фразу на вооружение в свой арсенал поддержки оптимизма. Мне он часто требуется.
Вы знаете, когда мне очень грустно, я беседую с учительницей литературы Александрой Андреевной, так мать ревнует, сердится. Если бы меня с вами увидела, то такую ахинею понесла бы, что тошно стало бы чертям в аду, – вздохнула я.
– Ох, уж эта наша родительская мнительность! – засмеялся Ефим Борисович.
И откуда вдруг вынырнула мать?! Она в плохом расположении духа. У нее вид рассерженного страуса. Зыркнула на меня, но при госте сдержанно приказала:
– Домой!
Я, конечно, пулей. «Накаркала! – негодовала я на себя. – Бывают же совпадения!» Бегу, а сама думаю: «Тонко, изящно, без броских внешних эффектов преподносил себя Ефим Борисович. Вроде бы говорили мы о простых вещах, но вдруг почувствовала я, что внутреннее духовное пространство этого человека недосягаемо бесконечно…» (И где я эту фразу вычитала? Она ему очень подходит!) И от этого мне стало хорошо-хорошо. Когда человек счастлив, у него в голове бывают только счастливые мысли. Как здорово сказал на уроке Ефим Борисович о моем сочинении: «Это делает честь твоему воображению». Сразу понял меня. Осуществилась мечта! Встретилась с талантливым человеком! Ну и дела! Расскажи кому – не поверят! Наверное, все-таки существует у людей странное внутреннее таинственное, ничем не обоснованное ясновидение, вызывающее влечение к малознакомым людям. Я же сразу почувствовала, что он необыкновенный!
Может, именно в этот момент я осознанно поняла, что смогу полюбить только человека более умного, чем сама.
А что произошло потом! Дома мать взяла меня в оборот.
– Ты влюбилась в него? Думаешь, если молодой, так приставать можно? Он женатый.
– Меня не интересует его семейное положение, – возразила я.
– Это еще хуже! – кипятилась мать.
– Почему нельзя поговорить с интересным человеком?
– Хватит препираться! Ты у меня договоришься! Употреблю власть, на короткую цепь посажу, – грозно прикрикнула мать.
Ее слова болезненно пронзили мне мозг.
– Куда уж короче?! Школа – магазин – дом, – вот и все жизненное пространство. Решеткой осталось оградить. Не приму от вас такого одолжения.
«Разве можно тут воздержаться от комментариев? Справедливости ради скажу, ведь не хотела, а опять начала дерзить от обиды, что она такой праздник мне испортила!» – хмуро подумала я и бросила на мать терпеливый тоскливый взгляд.
– Не возражай. Всяк сверчок знай свой шесток, – жестко сказала мать.
– Да не влюбилась я! Он же дядька, а не парень, – раздраженная непониманием матери, оправдывалась я.
Она не слушала моих уверений, чем огорчала до глубины души и вызывала тягостное недовольство. Я стояла как в воду опущенная, в полном душевном оцепенении и холодном отчаянии, безуспешно пытаясь унять внешнюю и внутреннюю, судорожную дрожь. В голове путались разные глупые мысли: «Настанет ли время, не омрачающее радостное светлое состояние моей души?.. В раннем детстве я умела сдерживать бурное выражение своих чувств. Страх давил… Опять сбылось пророчество и предчувствие… Вот так укореняются всякие поверья… Везет тем, чьи родители понимают и щадят детей, избавляют от мучительного унизительного осознания беспомощности перед ними…»
Слышу сердитый, приглушенный, как из подвала, возглас:
– А в дядек не влюбляются? Со стариками хороводятся!
– Мне такое даже в голову не приходило, – с усталой укоризной перебила я мать.
– Знаю тебя!
– В том-то и дело, что не знаете и всех собак на меня вешаете. Кем я только в ваших глазах ни была: и под забором валялась, и в подоле приносила. А теперь еще стариков соблазняю. Сто лет они мне без надобности! Дайте мне жить спокойно. Не хочу я взрослых гадостей. Тошнит от таких разговоров, хуже, чем от пошлых анекдотов в сельском клубе. Там хоть в шутку об этом говорят. А вы всерьез. Дурдом какой-то, а не семья! Вы и со своими учениками так же разговариваете? – все больше заносило меня.
– У них для этого родители есть.
– Для чего? Чтобы оскорблять? Вы хотите, чтобы я была такой, какой вы меня рисуете? Я терпеливая, но могу и разозлиться. Вот стану дрянью, тогда мне не обидно будет вас выслушивать. По крайней мере, будет за что! Вы этого хотите? – совсем уж слетела я с тормозов, не давая себе отчета, о чем говорю.
– Опять грубишь?! – гневно повысила голос мать.
– А по-человечески, по-доброму со мной нельзя? – взвыла я сквозь слезы и пулей выскочила из хаты.
