В новом детдоме меня встретили весело. Увидев узел с одеждой, сравнили с цыганкой и повели в баню. Когда я разделась, няня подошла к моим вещам. Я схватила Витину пилотку, плащ, который мне сшила на прощанье баба Мавра, прижала их к себе и зверьком глянула на женщину в белом халате:
– Не отдам! Это память.
– Не бойся, никто их не возьмет. Я прослежу. Завяжи все в рубашку и повесь вон на тот крючок, в жарочном шкафу. С инфекцией боремся. Понимаешь? А когда помоешься, сама возьмешь из шкафа.
Я успокоилась.
За приоткрытой дверью услышала тихое бормотанье:
– Странная девочка. Господи, да кому такое тряпье нужно?
После бани шла по бесконечно длинному коридору, по обе стороны которого выстроились одинаковые двери с номерами. Еще одно колено коридора – и поворот на широкую лестницу. Моя комната на пятом этаже. Она чистая, с большим окном. Шесть кроватей, шесть стульев, стол. На кроватях простыни и пододеяльники настоящие, белые. Одеяла розовые с синими полосками. Потрогала свое: мягкое, не колется. Матрац толстый, ватный. Стены комнаты до половины окрашены светло-зеленой краской, а выше – меловые. Шторы белые в цветочек. Красиво, как в больнице!
ЗАБЛУДИЛАСЬ
Подошло время обеда. Дети торопливым ручейком потекли в столовую. Я влилась в общий поток. Столовая оказалась огромной: стоя в дверях на цыпочках, я не увидела, где она заканчивается. На обед дали немного жидкого борща, две ложки картошки, размазанной по тарелке, половинку яйца, кусочек хлеба и компот. «В деревне скатертей не было, а кормили лучше», – подумала я. Поела, вылизала тарелку и вышла на крыльцо. Сквозь прутья железной ограды увидела, как по тротуару идут люди и едят вареную кукурузу. По ту забора стоит домашняя девочка. Я вежливо спросила:
– Скажи, пожалуйста, почему они едят на улице? У них нет дома или им некогда?
– Мода такая. Раньше семечки на улице грызли, а теперь кукурузу покупают и едят.
– Кукурузу покупают? Ее же в поле о-го-го сколько!
– Самим рвать нельзя. Это, значит, своровать, – объяснила домашняя.
– А собирать грибы в лесу – тоже воровать?
– Грибы можно. Их никто не сеял. А кукурузу сначала выращивают в поле, потом привозят в магазин и продают.
– А ты что-нибудь продавала?
Девочка скорчила недовольную гримасу:
– Этим бабушки и нищие занимаются по бедности.
– А если я захочу, то смогу заработать денег?
– Попробуй. Ваши бутылки и пузырьки в аптеку сдают. Все свалки облазили, – насмешливо хмыкнула девочка.
Меня задел ее пристальный, жалостливый взгляд и, резко повернувшись, я пошла в сторону двухэтажных домов.
Запах кукурузы щекотал ноздри. Сама, не замечая того, пошла за женщиной, у которой из сумки торчали золотистые кочаны. Руки сами собой потянулись к початкам, но я сцепила пальцы за спиной, рассуждая, словно уговаривая себя: «Дурочка! Ведь все равно не смогу украсть. Украду, а кто-то, значит, останется голодным. Меня хоть как-то накормили».
Женщина подошла к одноэтажному дому и открыла калитку. Навстречу ей выскочила девочка моего возраста и трое мальчиков постарше, одетые в рубашки на вырост. Ремни поддерживали широкие брюки, шитые на взрослых. У девочки длинные косички. Я машинально провела рукой по своему стриженому затылку. Дочка бросилась на шею матери, поцеловала и попросила кукурузину. Старшие занесли сумки в дом, а потом тоже сели на крыльцо.
– Устала сегодня, – сказала женщина, разминая плечи. – Пришлось задержаться на работе. Мастер попросил.
Старший сын принес матери попить, снял с нее туфли и надел мохнатые тапочки. Я остро почувствовала, что дети ждали маму. Не кукурузу, а маму. В груди защемило. Стало неловко, что подглядываю за чужим счастьем, вроде как ворую его. Но уйти не могла. Отступила за деревья, что росли у калитки, и оттуда смотрела на дружную семью.
Вдруг опомнилась. Я шла за женщиной и совсем не думала, куда иду! Огляделась: впереди – дома в два и три этажа. Они желтые, серые, розовые. Сзади – одноэтажные. Туда попробовала идти, сюда и поняла, что сама отыскать дорогу назад не смогу. Испугалась, но заставила себя преодолеть смущение и спросила у проходившей мимо женщины, где находится детдом.
– Какой? – уточнила она.
– Серый, пятиэтажный, – ответила я.
Женщина грустно усмехнулась и взяла меня за руку.
– Потерялась?
– Я шла, шла и…
– Давно здесь живешь?
– Первый день.
– А раньше где жила?
– В деревенском детдоме.
– Долго?
– Всегда.
– А где лучше?
– Не знаю. Этот внутри красивый, но здесь после обеда есть хочется.
– По-французски вас кормят…
– Я знаю: у французов мало еды, потому что у них тоже была война. А они какие? Как немцы или как русские? Они за нас или за немцев?
– Ты вопросы хоть по одному задавай. Французы?.. Они – за себя, – проговорила спутница и усмехнулась.
– Разве так бывает? Они плохие как немцы или хорошие как мы?
– Разные они. А ты дотошная не в меру. Подрастешь – все и узнаешь.
– Немцы не могут быть хорошие. Они фрицы! – не унималась я.
– Ладно, ладно. Пусть будет по-твоему, – улыбнулась женщина.
Тут мы подошли к узорной металлической ограде.
– Твой детдом?
– Наверное.
– Тебя проводить до крыльца?
