Он показал служебное предписание. Сначала поехали к воротам Висагра. Вел Мануэль. На каждом пороге — брошенные винтовки. Когда машина затормозила на повороте, одна дверь приоткрылась, чья-то рука потянулась к винтовке. Хейнрих выстрелил, рука отдернулась.
— Испанский народ оказался не на высоте… — сказал офицер с усиками.
И снова во взгляде генерала появилась та жесткая пристальность, которую уже дважды замечал Мануэль.
— В ситуациях, подобных этой, — сказал Хейнрих, — всякий кризис — всегда кризис командования.
Мануэлю вспомнился Хименес. И еще вспомнились ополченцы, их можно было видеть на любой улице Мадрида: озабоченные и старательные, они учились шагать в ногу, как учатся читать.
Когда они вернулись к воротам Висагры, Мануэль вышел из машины, окликнул часовых. Никакого ответа. Он снова позвал. Молчание. Он поднялся на верхний этаж первого же дома, откуда видны были крыши. За каждым углом, там, где Мануэль час назад поставил по человеку, валялись брошенные винтовки. Брошены были и три ручных пулемета. Ворота еще оборонялись — оборонялись оружием, но не людьми.
Винтовок не хватало на Малагском фронте, на Κордовском фронте, на Арагонском фронте. Винтовок не хватало в Мадриде.
Совсем близко на гумне молотили пшеницу…
Мануэль отшвырнул наконец свою ветку, спустился; ноги у него были как ватные. Все двери были распахнуты; близ окон, прислоненные к ставням, последние ружья охраняли Толедо.
А в открытые окна на каждой крыше возле каждой трубы виднелась винтовка и рядом — сумка с боеприпасами.
Мануэль доложил об увиденном Хейнриху. Эрнандес, тот заранее знал, что так и будет.
— Сюда нужно перебросить молодежные части, — сказал Хейнрих. — Мчимся в Мадрид. На данный момент вывести людей из Толедо несложно.
— Вам не успеть! — сказал Эрнандес.
— Попытаемся.
— А ты что будешь делать? — спросил Мануэль.
— А что мне, по-твоему, делать? — сказал Эрнандес, пожав плечами и показав в горькой усмешке длинные желтоватые зубы. — У нас тут десятка два наберется тех, кто умеет более или менее стрелять из пулемета, я в том числе.
Он равнодушно показал на кладбище:
— Там или здесь…
— Нет; мы подоспеем вовремя.
Эрнандес снова пожал плечами.
— Мы подоспеем вовремя, — твердо повторил Мануэль, нахлестывая прутиком свой ботинок.
Эрнандес удивленно поглядел на него.
Мануэль внезапно осознал, что никогда еще не говорил с Эрнандесом таким тоном. Приказы бесстрастным голосом не переведешь, и вот уже несколько часов он произносил их с теми же интонациями, что Хейнрих. И научился властности так же, как учатся языку — с голоса.
— Если наберешь человек двадцать, — проговорил он, — попробуй все-таки удержать эти ворота.
— Перед уходом расставьте здесь новых бойцов, — сказал Хейнрих.
— Слушаюсь, — ответил Эрнандес с тем же бесстрастием отчаяния.
Расставив людей, они вернулись в лавчонку. Брань из окон и фашистские выстрелы доносились все чаще.
— Этим хотелось бы воскресить Филиппа II[84] и вернуть ему трон, — сказал Мануэль. — Эрнандес, для начала распорядись, чтобы собрали все винтовки, кроме тех, что в подъездах: я пришлю тебе грузовики со штурмовыми гвардейцами.
— Собрать проще, чем пустить в дело…
Агония города ускорялась.
— Пусть продержатся день, — сказал Хейнрих. — Динамитчики продержатся ночь. Если мы перебросим сюда молодежь и бойцов из пятого полка, мы продержимся неделю. А через неделю…
Эрнандес, уже в гражданском, как все почти оставшиеся в живых бойцы — комбинезон он сбросил, — секунду колебался. Судя по звукам, республиканцы были справа. Чего он хочет? Спастись? Двумя часами раньше это было не сложнее, чем сесть в поезд. Сражаться до последнего? Главное — больше не оставаться в одиночестве, не оставаться в одиночестве. Он отстал от своих при первой же атаке легионеров. Главное — выбраться к своим.
Под прикрытием стен (слева, все приближаясь, слышался треск легионерских пулеметов) он выбежал на какую-то улицу. Республиканские пули царапали высокие тусклые фасады, и из пробоин в штукатурке вырывались густые и короткие струйки дыма. Треск неприятельских пулеметов все приближался. Легионеры, судя по всему, уже выходили на угол, который Эрнандес обогнул за мгновение до того: теперь пули летели и спереди, и сзади.
Метрах в десяти от него горел фонарь. Эрнандес подбежал к фонарю, помахал револьвером, чтобы оповестить, что он свой; пуля выбила маузер у него из рук. Эрнандес бросился в какой-то подъезд. От легионерских пуль его спасали углы улицы, от республиканских — толщина стены. С обеих сторон лихорадочно застрочили пулеметы, почти вслепую. Одна очередь скосила фонарь, и он рухнул — мелодично прозвенело стекло; теперь пулеметчики не видели ничего, кроме голубоватых огоньков, коротко просверкивавших в обоих концах улицы.
Эрнандес лег, дотянулся до своего револьвера под летящими непрерывным потоком пулями и ползком вернулся в подъезд.
Минут через десять кто-то схватил его за рукав; он вздрогнул.
— Эрнандес, Эрнандес…
— А? Да, я.
