— Я пришлю за ним, слышишь? — продолжал наставать Волох. — Кого-нибудь из учеников. Точнее, Мате Веригэ. Только скажи, когда прийти.
— Если нужно будет, то, конечно, найду. Хотя сначала посоветуюсь с хозяйкой… А ты — иди, иди своей дорогой… — Он взял Волоха за плечи, чтобы — как мог показаться со стороны — выставить за дверь, однако самом деле обхватил его руками и зашептал: — Ответь немедленно, под честное слово: мы с тобой знакомы?
— Ни в коем случае, — с готовностью ответил Волох.
— Виделись только один раз, правда?
— Неправда — ни разу.
— Слава богу! — с облегчением вздохнул Гаврилэ. — И, значит, с нынешнего дня забудешь дорогу в мастерскую?
— Даже порог не переступлю. Но как насчет приемника? — напомнил Волох.
— Приемника? Я же сказал… нужно поговорить… с хозяйкой. Пока же… получай свою трубку и уходи!
— Одним духом. А жена у тебя хорошая… Что она, кстати, делает? Кроме детей, так сказать… Спрашиваю на всякий случай.
— Занимается вышивкой, дорогой товарищ! — сухо ответил тот. — Вышивает… Подожди, сейчас покажу ее работу, — Он рванулся было к задней двери, но тут же остановился. — Что это я болтаю, господи? Все как есть перепутал! Не вышивает — шьет! Портниха! Знаешь, как хорошо, когда жена шьет? Очень большая экономия в хозяйстве! — Кажется, он оседлал любимого конька, заговорил с явным восторгом. — Мою старую одежду представляешь? — ее давно пора выбросить, а она перелицовывает, и пожалуйста — прекрасный костюм для мальчика, старшего… Любо–дорого посмотреть! А из старого костюмчика — что поделаешь, вырос! — тоже перекраивает штанишки — младшему… Представляешь?
— Будь здоров!
«Чертов конспиратор, будь ты неладен! — подумал Волох, выйдя на улицу. — Схватил за плечи, якобы для того, чтобы выставить за дверь, сам же… успел засунуть в карман трубку».
Расставшись с Волохом в больничном саду, Лилиана остро ощутила всю глубину обиды, нанесенной ей, и чувство горечи еще усиливалось оттого, что она не сомневалась в своей правоте. Никто, в конце концов, не имеет права указывать ей, кого любить и кого — нет.
Она ждала, надеялась, но поддержка не приходила. «Ну ладно — другие, а Илие Кику?»
Вскоре она оказалась в полной изоляции, без какого-либо задания. Ей даже не поручали писать обращения к соладатам, те самые, на папиросной бумаге. Не назначали больше встреч, если же кто-то невзначай видел девушку на улице, то еще издали переходил на другую стону или поворачивал обратно, лишь бы не попасться на глаза. Наступила пора, когда она ни с кем больше не виделась, как будто перестала существовать для товарищей. Не удавалось посмотреть в лицо кому-либо из них — они скользили мимо, отчужденные, холодные как лед. То были самые тяжелые дни во всей ее жизни, даже тогда, когда недоверие высказывалось прямо в лицо, и то было не так горько. Перестав существовать для друзей, она не знала, зачем и самой жить дальше.
Даже Василе Антонюк, «доброволец», вызволенный из тюрьмы только благодаря ее помощи, и тот перестал видеться с нею, видно сам получил секретное задание!
Л что сталось с Даном? Она запретила ему приходить к ней, вообще отказалась видеться, и сделала это по собственной воле. Не потому, что считала справедливыми подозрения Волоха, просто сама хотела уяснить отношения с Даном, понять, к чему может привести их любовь. Все у нее запуталось, и для того, чтоб жить дальше, нужно было любой ценой отыскать… Тома Улму.
Она отлично понимала, в каком глубоком подполье он находится, если свора жандармов и тайных агентов так и не может напасть на его след, за какой глухой стеной прячется, какие дебри скрывают его от ищеек Гитлера — Антонеску. И вместе с тем нисколько не сомневалась, что с ним можно встретиться на улице, при ярком свете солнца. Иначе она б никогда не увидела его — но она видела, видела!
Она хорошо запомнила его лицо и теперь различит его среди тысячной толпы: оно все время стоит перед глазами… Нужно найти его — только он сможет понять и поддержать ее.
Как-то на неделе, в один из вечеров, когда у нее стало темнеть в глазах от одиночества, она решила пойти к Илие. Только он, со своей беспредельной и преданной любовью, может помочь ей.
Однажды она видела его у себя под окном — промелькнул точно тень, едва успела заметить, и было это уже после того, как все отвернулись от нее. Она никак не откликнулась на его любовь, напротив, старалась не подавать надежд, хотя в других случаях вела себя совсем иначе… И все же чувствовала себя виноватой перед ним, поскольку свыклась с его чувством, считала, что иначе и быть не может. В особенности нравилось слушать его рассказы о злоключениях в тюрьме, куда он попал по уголовному делу. Приятно было получать из его рук румяные, слегка подгорелые ковриги хлеба — пекарь приносил их на встречи в те дни, когда еще выходил с ней на связь по заданию группы. Она набрасывалась на хлеб прямо на глазах у прохожих, зная, как приятно это Илие.
— Настоящая конспирация в том, чтоб не было видно никакой конспирации, — подбадривал ее Илие.
