— Нет, дорогая, на этот раз не признаюсь. Считай, что с тобой говорит юрист… Более того: и дома, у родителей ты не должна ни с кем встречаться. Даже со мной. Теперь, надеюсь, поняла?
Снова оказавшись поблизости от дома, он резко повернул назад и, по–прежнему держа ее под руку, быстро направился в обратную сторону.
— Я просто хочу, чтоб ты наконец поняла, как обстоят дела, отнюдь не собираясь вмешиваться, поучать тебя, — заметил он. — Уясни же: речь идет не о подозрениях сигуранцы или других следственных органов, включая «Полицию нравов», — он все-таки не отказал себе в удовольствии подпустить шпильку, — подозревают твои же, твои! В чем ты могла убедиться и не встречаясь со своим пекарем. В конце концов…
— Совсем недавно меня хвалили за «Стакан чая плюс танцы»! — совсем как школьница похвасталась она.
— Это я знаю.
— Ничего ты не знаешь!
— Разве ты сама не рассказывала?.. Помнишь, как радовалась? Восторгалась этим Карлом. И все же тебя предали бойкоту, изолировали, и как раз это попробуют использовать оккупанты. Подумай сама: если скомпрометирована своими, то этим остается только добавить последнюю каплю. Ваш ответственный, будучи очень бдительным, может объявить…
— Замолчи, ради бога! Мне не нравится, как ты сейчас говоришь! Тем более, что ничего, ровным счетом ничего не знаешь о нем! Не произноси даже его имени, я запрещаю это!
— На другую реакцию трудно было рассчитывать, — постарался уточнить он. — Дай бог, чтоб я ошибался, — ты лучше меня знаешь оборотную сторону борьбы. Зато мне хорошо известен фасад… известно, чего можно от них ожидать… Кроме того… я люблю тебя, поэтому не будем питать пустых иллюзий… Да, да, тебя любит «тин из полиции»! Он-то знает, как низко пали нравы! Смотри, чтоб завтра и тебя не объявили… Частично это уже произошло. Подумай лучше о том, что никакие силы в мире теперь не смогут обелить тебя. Хотя сейчас еще можно…
— Есть человек, который сделает это! Который все может! — ожесточенно проговорила Лилиана. — Он не позволит…
— Да, есть. Только где он?
— Найду! Так я сказала и Кику…
— И что же ответил твой Кику? — слишком нетерпеливо, как показалось ей, спросил Дан.
— Почему тебя интересует его ответ? — более нетерпимо, чем самой бы хотелось, проговорила она. В это мгновение ей казалось, что она способна совершить какое угодно злое дело. — И с каких это пор он стал и для тебя «Кику»? Разве я знакомила тебя с ним?
— Именно ты, — ответил он с каким-то удивительным спокойствием. — «Я даже сказала об этом и Кику». Кто же, если не ты, так часто употребляет эти слова? Откуда ж еще мог я слышать его имя? От них, что ли? Неужели ты считаешь этого пекаря знаменитостью или настолько загадочной личностью, что даже нельзя произносить вслух его имя? Какие-нибудь сержанты, уличные патрули отлично знают его. В особенности они…
Темноту внезапно рассекли изломанные зигзаги молнии. Вслед за первой вспышкой последовали другие, затем оглушительно ударил гром, прокатившийся несколькими волнами: сначала — просто глухой, басовитый, потом все более и более гулкий. Лилиана посмотрела на Дана — в какую-то минуту вспышка молнии осветила его с ног до головы: лицо у парня было болезненно бледным, глаза утопали в глубоких черных тенях, и эти тени, в которых не видно было глаз, внезапно вызвали у девушки чувство острой жалости. В свете молнии он казался неправдоподобно длинным, с вытянутой головой и заостренными плечами; ожидая новых ударов грома, он согнулся, чтобы прикрыть Лилиану, однако более всего ее поразило выражение лица, фантома из фильмов ужасов, которые она смотрела когда-то в детстве. Лилиана боялась, но не за Кику, нет — за другого. Хоть бы уж Дэнуц не обронил где-либо имя Томы Улму.
Этот человек — великая ее тайна. Он всегда жил в ней, всегда, как живой, стоял перед глазами. И теперь нужно только найти его, рассказать о своем горе. Даже Дэнуц и тот посоветовал ей попросить у кого-нибудь помощи. Правда, он самым прямым образом заинтересован в том, чтобы все у нее было хорошо, — как-никак любит ее.
— Вот как складывается, Лили… У тебя — с твоими, у меня — с моими… Потом в конце концов и те и другие станут для нас общими. Видишь, как далеко я зашел: тогда станут общими… и подозрения! Короче говоря, — он снова заговорил серьезным, категоричным тоном, — пока тебя не объявили осведомительницей или завербованной гестапо, пока «не поймали на горячем» — со всякими свидетелями, очными ставками… Пока не арестовали — они могут прибегнуть и к такой мере, и арест этот пройдет незамеченным, потому что сейчас ты никому не нужна…
— Прошу тебя: немедленно прекрати! — Она даже возмущенно топнула ногой по тротуару.
