Накануне самого дня визита ей приснился сон. Как будто она снова стала школьницей, но внутри, в себе, осталась собой сегодняшней, тридцатишестилетней, изменившись только снаружи, снова обретя косички до плеч и короткую складчатую юбочку, прикрытую школьным фартуком. Во сне она сидела на уроке в классе, и тут же, за соседней партой, сидел Сашка, тоже ставший мальчишкой, и она, та, которая была внутри, то есть взрослая, знала, что он – ее муж, то есть будет ее мужем, а сначала у них будет роман и все остальное, а в тот момент, когда они сидят в классе, ничего этого еще нет, и сам Сашка ни о чем из того, что будет, не имеет ни малейшего понятия. Мужики вообще мало о чем знают заранее, а может быть, он просто и не был еще взрослым, как она. Понятно, что это только вслух описывать долго и непонятно, а там, во сне, все это знаешь изначально и воспринимаешь естественно, как данность. И там, во сне, она еще страшно сердилась на Сашку-мальчика за то, что тот накануне ходил на вечеринку к еще одной их однокласснице, сидящей там же, девице весьма сомнительной репутации. В принципе, в этом не было ничего плохого, на вечеринке было полкласса, но именно Сашка не должен был туда ходить, потому что это было предательством по отношению к девочке Ире, хотя мальчик Сашка еще не знал ничего об их совместном будущем, так что предательство было как бы невольным. Но тем не менее.
И вдруг к ним в класс, на урок, вошла школьная директриса, и голосом, запинающимся от восторга, сообщила, что в школу приехал! Сам! Великий французский актер! И что он есйчас проедет с ними, именно в этом классе, что-то вроде открытого урока.
Актер был на самом делес трашно известный, вот только Ирина, как это часто бывает во сне, не могла вспомнить его фамилию. В общем, это был почти Делон, только немного не он, хотя такой же красавец. Холеный, чуть седоватый, вальяжный французский мужик лет сорока. Он говорил с ними на ломаном английском, рассказывал какую-то подходящую к случаю чушь. Девчонки были в восторге. Ирина соседка по парте судорожно пыталась нарисовать портрет актера на задней странице тетради, – «На память!», – прошептала она Ирине экстатическим шепотом.
Сама же Ирина, вернее, девочка Ира, восприняла все происходящее совершенно спокойно. Более того, внутренним, опытно-взрослым женским глазом, она безошибочно определила, что, разговаривая, великий актер то и дело смотрит на нее, Иру, и это не случайно. И неудивительно, потому что она на самом была самой если не красивой, то интересной девочкой в этом классе, а то, что она, будучи изнутри на самом деле взрослой женщиной, понимала это, только добавляло ей шарма.
Как только прозвенел звонок, Ира поднялась из-за парты и медленно, не дожидаясь, пока великий человек закончит говорить, вышла за дверь. Еще на пороге она решительным движением сдернула резинки со своих коротких косичек, тряхнула головой – по плечам рассыпалась волна кудрявых волос. В школе девочкам запрещали носить распушенные волосы, и Ира вышла из школы и медленно, помахивая портфелем, пошла, не оглядываясь, по узкой дорожке мимо старых домов, по той самой дорожке, которой все десять ходила в школу и из школы. И с каждым шагом, в каждом движении, ощущала свою женскую силу, и, что еще более важно, свою в этой силе уверенность.
Действительно, француз нагнал ее через несколько минут. Что уж он сказал тем, в школе, как вырвался – совершенно неважно, это осталось там, где и должно было, за кадром сна. Они пошли рядом, разговаривая о чем-то совершенно неважном, он – на ломаном английском, она – на начатках французского, который учила в жизни только в последние годы, а в школе, естественно, не знала вообще. Они поправляли произношение друг друга, легко смеясь над ошибками, и все это было полно такого прекрасного, такого изящного кокетства, и уверенности в своей неотразимости, и признания с его стороны ее женской власти, и подчинения, и осознания этого, и того, что она была совсем девочкой... И тут сон кончился, оставшись недосмотренным, недосказанным. Ирина проснулась.
«Хороший сон, – думала она, тщетно стараясь снова принять ту же сонную позу, закрыть глаза и включить картинку дальше. – Такой светлый. Легкий. Хочу еще. Хочу снова быть девочкой, но чтобы так, как там. Чтобы и взрослой тоже. Жалко, недосмотрела. Но все равно хорошо».
Она встала в легком, светлом настроении, готовая... Впрочем, к чему? К переменам? Нет, спасибо, перемен нам не надо, да и приключений, пожалуй, тоже. Нет, вот – готовая к радости. Правильно, к радости – и пусть оно будет так.
Разглядывая себя в зеркале ванной, Ирина вдруг задумалась: «А не покраситься ли мне? В рыжую? Мне должно пойти... Ну, может, не в ярко-рыжую, а так... Цвета осенних листьев. И глаза тогда будут казаться зелеными. А то – сорок лет скоро, а я так и не красилась толком, так и хожу всю жизнь блондинкой. Точно – сегодня же куплю краски и покрашусь. До вечера времени много, успею.»
