Мои страхи оказались беспочвенными. Кенира не таила обид и сохраняла ко мне самое что на ни есть тёплое отношение, схожее с чувствами внучки к строгому, но доброму дедушке — я чувствовал это, беззастенчиво воспользовавшись силой богини и «подслушивая» её эмоции. К счастью или к сожалению, но вскоре Кенира наоборот, перестала обращать внимания на унижение, вошла в азарт и стала воспринимать всё как игру, всё успешней и успешней уворачиваясь от яиц. И пусть улучшение реакции и чутьё опасности тоже являлись очень ценными навыками, но это было не то, к чему я стремился.
— Кенира! — окликнул я девочку, когда она, сделав изящный пируэт и перекатившись по туманной «земле», уклонилась от залпа сразу пяти яиц. — Во сне у нас очень много времени, но я не смогу растягивать его бесконечно. Тебе надо останавливать снаряды, а не уходить от них!
Туманно-облачный пейзаж изменился, превратившись в огромный зал с горящими факелами, огромной статуей Будды и кучей мудрых изречений, написанных на стенах золотыми иероглифами. Увы, эти надписи являлись лишь декорацией — я не знал китайского, а значит, написать что-то мудрое по-настоящему не мог. Можно, конечно, было использовать родной немецкий, но цитаты из Конфуция или Сунь Цзы, написанные готической фрактурой, напрочь ломали бы шаблон и навевали бы ненужные ассоциации. Именно поэтому я не стал использовать и символ свастики, столь почитаемый у буддистов.
— Что это значит? — удивилась Кенира, легко увернувшись от серии из трёх яиц.
— Твой новый этап тренировок, ученица! — важно сказал я и вытянул руку.
Из пола в центре зала выросло несколько деревянных столбов — не слишком толстых брёвен, покрашенных в яркий красный цвет и изукрашенных всё теми же бутафорскими иероглифами. Следуя велению моего разума, Кенира исчезла, материализовавшись на верхушке самого высокого из них. От неожиданности она покачнулась, но сумела удержать равновесие.
— Теперь твоя задача усложниться, — пояснил я. — Останавливай эти Проклятые Яйца Демонической Погибели, не ступая на пол!
— Слушаю всем сердцем, о великий кушуру! — сразу же приняла мою игру девчушка, легко перескочив на соседнее бревно и избежав попадания сразу двоих яиц. Но брёвна ограничивали возможность манёвра, так что следующие снаряды нашли цель.
Вскорости мои ухищрения дали видимый результат. Но, увы, не тот, на который я надеялся. Кенира, уворачиваясь, вращаясь, как волчок, и перепрыгивая с бревна на бревно, научилась уклоняться от всё увеличивающегося и увеличивающегося количества снарядов. Те, от которых не могла, она с ловкостью, заставившей бы лица шаолиньских монахов пылать от зависти ярче их шафрановых одеяний, она сбивала руками.
Я мог бесконечно увеличивать количество яиц, сыпать их бесконечным потоком — ведь мы находились во сне и мне подчинялась сама реальность. Но делать этого не стал — моей целью было не унижение Кениры, не торжество над беспомощным ребёнком. Требовалось, чтобы она смогла не только остановить одно-единственное яйцо, но и ухватиться за это ощущение.
— Ученица! — строго прикрикнул я. — Не уклоняйся! Используй не тело, а разум! Желай, всем сердцем желай, чтобы снаряды тебя не коснулись!
— Я не могу! — ответила она, уклонившись от очередной пары яиц. — У меня получается как-то само!
Я зловеще расхохотался и пригладил длинные седые брови в полном соответствии с образом киношного злодея.
— Не беспокойся, я тебе помогу с этим маленьким затруднением!
Следуя взмаху моей руки, все брёвна кроме того, на котором она стояла, опустились и исчезли в полу. Воздух вокруг Кениры загустился, сковывая движения и мешая уходить от траектории снарядов.
— Эй! — закричала Кенира. — Это нечестно!
— Чести не существует, — ответил я, назидательно поднимая палец. — Есть лишь цель! Готовься, ученица! Эта ночь будет очень длинной!
***
Человек — существо, очень быстро привыкающее ко всему хорошему. Вновь став собой и познав радость утреннего пробуждения, присущего паладину богини, подсознательно я ожидал, что каждое моё утро станет наполнено бодростью и здоровьем. Увы, могущество Ирулин велико, но не безгранично. К тому же госпожа исцеляет не тело, а дух. И именно тело доставляло мне наибольшие проблемы.
Болело абсолютно всё. Каждая косточка, каждое сухожилие, каждое мышечное волокно отдавались болью при малейшем движении. Мозг, перенапряжённый слишком интенсивным использованием, гудел, словно я пил, не просыхая, как минимум неделю. Предыдущая ночь, растянувшаяся на добрую неделю субъективного времени, не принесла отдыха, и глазные веки словно налились расплавленным свинцом.
