Коробейников созерцал панораму побоища, которую кто-то разворачивал перед его ошеломленными глазами. Ему казалось, что началось затмение солнца. Все так же ослепительно белел снег, покрытый дорожками человечьих следов, перечеркнутых клетчатой колеей бульдозера. Крутилось в синеве бесцветное светило. На картонной голове блудливой Лизетты блестела золотая челка из металлической проволоки. Но на все это набежала прозрачная тень. Недавняя радость и ликование превратились в бесцветный ужас, в реликтовый страх, от которого жутко взбухало сердце и слабели ноги. Казалось, в Коробейникове восстал и беззвучно кричал весь его род, вся измученная, истребленная родня, которую уводили под конвоем из дома, мучили на ночных допросах, вели по этапам, держали в бараках и зонах с пулеметными вышками. Бесстрашный и свободный писатель и вольнодумец, он вдруг почувствовал себя ничтожным, безропотным перед лицом невидимой безжалостной машины, которая вдруг обнаружила себя туманной, затмившей солнце тенью, помутившим рассудок страхом, тусклой бессердечной расцветкой грязно-зеленых автобусов. Захотелось уменьшиться, скрючиться, заслониться локтем, защищаясь от милицейского кулака, свирепого окрика, облака пара, вылетающего из жаркого, по-собачьи растворенного зева.
- Давай их всех в автобусы, капитан! - Человек в плотной куртке, в добротной кепке, единственный штатский среди серо-синих шинелей, повелительно приказал милицейскому командиру. - Осмотри грузовик, - кивнул на притулившийся у кювета грузовичок. - Посади за руль своего шофера.
Милиционеры повели пленных художников в автобусы.
- Сударь, батюшка, пошто пихаешься? Мне бы человечинки отведать, косточку берцовую поглодать!… - Писатель Малеев сделал идиотское лицо. Перевоплотившись в олигофрена, растягивал рот в длинной акульей улыбке, смотрел на конвойного мутными рыбьими глазами.
Дщерь, безо всяких усилий изображая безумную ведьму, распустила длинные лохмы, задрала юбку, обнажая тощие ноги:
- Я беременна!… Я с волком сношалась!… Волчонка рожу!…
- «Среди миров, в сиянии светил, одной звезды я повторяю имя…» - отрешенно, нараспев декламировала ведунья Наталья.
- Товарищ капитан, мы не тунеядцы. Мы члены профкома научных работников экспериментального гравитационного центра. - Ее поводырь извлекал из кармана какое-то удостоверение, подсовывал под нос офицеру.
Кок, уловленный среди снегов, поколоченный, с полуоторванным рукавом, выглядел вполне шизофреником. Предъявлял человеку в штатском какую-то замусоленную бумажку:
- Доктор Брауде… параноидальный синдром… Ловейко - жалейко, русамы - усамы, Артюр Рембо - тебе бес в ребро… - забулькал, заголосил на неведомом праязыке, окружая себя непроницаемой магической защитой.
Всех подталкивали к автобусам, запихивали внутрь. Их мутные лица светлели сквозь немытые стекла.
Александр Кампфе извлекал из кармана респектабельное пухлое портмоне, предъявлял иностранный паспорт.
- Среди нас есть представители иностранных посольств. Надеюсь, будет соблюден статус дипломатической неприкосновенности, - пояснял он сотруднику органов.
- Кинокамеру придется изъять. После досмотра пленки аппаратуру вам вернут, - бесстрастно заявлял представитель власти возмущавшемуся оператору, у которого милиционеры отобрали кинокамеру.
- Ваши документы? - Капитан милиции обратился к Коробейникову. - Ведите его в автобус, - приказал он двум здоровякам милиционерам.
Все тот же ужас, парализующий страх, унизительное безволие и слабость испытал Коробейников, дрожащими руками пробираясь в карман пиджака. Был готов объяснять случайностью своего здесь появления, несвязанность с этими полубезумными, социально-опасными людьми, к которым не имеет ни малейшего отношения. Молодой известный писатель, корреспондент влиятельной газеты, он поддерживает усилия государства в борьбе с тунеядцами и фрондерами, шельмующими основы советского строя. Эта гадкая слабость держалась мгновение. Он осознал ее в себе как отступничество. Поборол непомерным усилием, предъявляя журналистское удостоверение, готовый стоически занять место в грязно-зеленом автобусе, разделить судьбу уловленных художников.
Капитан принял удостоверение. Вертел, разглядывал. Передал человеку в кепке. Тот некоторое время переводил глаза с лица Коробейникова на фотографию в документе.
- Разве вам больше не о чем писать? - спросил он, возвращая удостоверение. - В нашей жизни столько достойных примеров. Впредь будьте разборчивей в выборе тем, - вернул Коробейникову книжечку, отвернулся, теряя к нему интерес.
Иностранцы поспешно уходили туда, где стояли их автомобили. Коробейников, ссутулясь, шел к «Строптивой Мариетте», боясь смотреть на грязно-зеленые переполненные автобусы.
