Начальник медсанбата открыл двери и, неся впереди себя флажок с красным крестом, перешагнул порог. Тут длинная очередь из автомата прострочила его. Вскоре голоса в подвале стихли. Врачи задохнулись. Живой осталась только Фаина Михайловна. В самом дальнем углу она обнаружила бочку соленой капусты и, смачивая халат в рассоле, прижимала его ко рту. Теперь, с ужасом вспоминая эту трагедию, Фаина Михайловна глядела на трупы врачей и с рыданием говорила:
- Какие люди погибли! Какие люди!
За воротами замка раздались крики возмущения. Это Шматко, узнав о трагической гибели раненых товарищей и медиков, требовал расстрела захваченных фашистских десантников.
*
Смугляк совершенно упал духом. Трагическая смерть Таси согнула его, и он не находил выхода из этого состояния. Чувства одиночества и тоски терзали фронтовика. Иногда на него находило такое равнодушие, что он переставал оберегать себя от мин и снарядов или врывался в самое пекло боя, откуда редко кто выходил невредимым. Автоматчики замечали излишний риск своего командира и зорко охраняли его. Сколько раз они прикрывали собой гвардии старшего лейтенанта, сколько раз отводили занесенную над ним руку смерти!
Сегодня Смугляк был совсем другим. Командирская осмотрительность, выдержка и решительность вернулись к нему. Он сидел в полуразрушенном домике и руководил боевыми действиями роты. Михаил не спал уже три ночи, лицо его было черным, глаза покраснели. И все же он вел себя бодро, расторопно и целеустремленно. Автоматчики вели последний бой в маленьком прусском городке на берегу Балтийского моря. Близость победы окрыляла воинов, вливала в них свежие силы, поднимала боевое настроение. Все это передавалось гвардии старшему лейтенанту, оживляло его.
В дверях показался Шматко.
- Ну-ну, заходи! - крикнул ему Смугляк, освобождая место черному от гари и утомленному бессонницей автоматчику. - Прошу докладывать, как обстоят дела у гвардейцев.
- Бьют! - весело ответил Шматко. - Клочья летят от фрицев.
Смугляк положил телефонную трубку:
- Во всех взводах был?
- Во всех. Автоматчики гвардии младшего лейтенанта Громова заняли вокзал и вклинились в оборону немцев. Во взводе Кашубы дела хуже. Фашисты давят на левый фланг. Уже три атаки отбили. Враг истекает кровью, но все время наседает, жмет.
- Какие потери у нас?
- Ранен автоматчик Востоков. Но он не выходит из боя. Хочет дождаться конца. Желаю, говорит, своими собственными глазами посмотреть, как солдаты фюрера будут купаться в холодной Балтике. Сам себе сделал перевязку, лежит и обстреливает пулеметчиков противника. Я уговаривал его уйти - не уходит!
- Молодец сибиряк! Ну, а что Кашуба?
- Просит подмоги, - почесал затылок Шматко. - Ему в самом деле туго там. Человек бы десять подбросить...
Смугляк снова взял телефонную трубку, но тут же передал ее молодому связисту, поднялся. Лицо его стало строгим, озабоченным. Еще бы человек тридцать в роту и - конец бою. А где их взять сейчас? Командир роты старался быть спокойным, но по тому, как одевался и нащупывал пуговицы на шинели, все поняли, что он волнуется, переживает. Положение на левом фланге и в центре роты действительно тяжелое. Автоматчики весь день не ели. Хватит ли силы?..
- Подмоги, говоришь, просит? - переспросил командир, застегивая измятую шинель. - А где же я возьму ему эту подмогу, Шматко? Придется держаться теми силами, какие есть. Сам пойду к нему. Телефонисты, оставайтесь за меня! Будут звонить - я в роте.
Смугляк направился к выходу. Шматко за ним.
- А ты куда? - остановился командир.
- Как куда? - поднял воспаленные глаза автоматчик. - Во взвод, к Кашубе. Он просил меня подскочить.
- Пока отдыхай! - приказал ему Смугляк, показывая на свободную койку в углу комнаты. - Нужно будет - позовем.
Не по душе это было автоматчику. Товарищи бьются, истекают потом и кровью, а он почему-то должен отсыпаться, да еще на немецкой перине. Нет, не отстанет он от командира роты!
Смугляк повторил приказ. Шматко подчинился. Недовольный, он скинул с себя мокрую шинель, лег на койку и, хитро прищурив глаза, захрапел. Но как только командир роты скрылся за дверью, Шматко поднялся и принялся растапливать печку обрывками бумаги, подбрасывая на желтоватый огонь квадратики брикета.
- Просушиться надо, - буркнул он. - Фашистский пулеметчик положил меня в лужу и поливает свинцом. Минут тридцать держал, проклятый! Не поднимешь головы и баста! И все-таки я уплыл.
- Позиции совсем перемешались, - отозвался кто-то из раненых простуженным голосом. - Не поймешь, где наши, где немцы.
- Ничего, к вечеру мы их доколотим, - уверенно проговорил Шматко, вешая шинель у печки, - капут фрицам, капут!
