Бирута, до тех пор рассеянно слушавшая, вдруг встала на колени, обняла Камиту.
— Вы только посмотрите, какие синие облака, какое красное небо и темные деревья. Красота несказанная, даже слезы наворачиваются. И тишина — будто мир остановился. Будто вот сейчас произойдет что-то неожиданное, необычное...
И тут заиграл оркестр, репродукторы разнесли его бравурные звуки по всему парку.
— Бирута, ты у нас пророчица, честное слово!
— Вот вы смеетесь, а я говорю серьезно. У меня предчувствие, что-то должно произойти.
— Всегда что-нибудь происходит.
— Барабанщик, например, может до дыр пробить барабан.
— Мы не умеем быть откровенными, искренними. Думаем одно, а говорим другое. И обманываем не только других, но и самих себя. Нам кажется, что с нашей стороны это всего-навсего уловка, на самом деле просто страх, может, еще и стыд.
— Бирута стыдит нас...
— Что ж, принципиальная критика, приправленная самокритикой.
— Вовсе нет, я и не думала... Просто мне пришла такая мысль. Лучше бы я промолчала?
— Ты права. Долой притворство! Да здравствует откровенность! Исправляться никогда не поздно. И с этого момента...
— Послушайте, идея! — Камита отстранила от себя Бируту и тоже встала на колени. — Давайте играть в откровенность! Я видела в одном французском фильме. Страшно интересно! Кто-то задает вопрос, остальные по очереди отвечают.
— И можно спрашивать все, что взбредет в голову?
— Абсолютно. Ну, сыграем? Сандр! Тенисович!
Не о том он думал, что ответит, ответ был неважен. Он лихорадочно придумывал, как поступить, если такая игра действительно начнется.
— Мне все равно. Хе, мне-то что, — сказал Тенисон.
Это ж все равно, что в присутствии других донага раздеться. Нет, ни за что. Вот ненормальная!
— Хорошо, — сказал он, — да будет так.
— Значит, играем? Отлично. Кто первым задает вопросы? Может, позволите мне?
— Благодарствуйте, — сказала Марика. — Я в этой миленькой игре участвовать не собираюсь,
— Очень жаль.
— Ничего, переживете.
— И я, наверно, откажусь, — сказала Бирута, несмело подняв глаза.
— Но почему? Ведь ты за откровенность!
— Как раз поэтому.
— Вот тебе на!
— Если ты, Камита, полагаешь, что можно с полной откровенностью ответить на любой вопрос, ты очень и очень заблуждаешься.
— А почему бы и нет? Я могу.
— Так в чем дело, чего мы мешкаем? — продолжал он с видом человека, готового на все.
Никто не ответил. Молчание, наступившее после сумбура и выкриков, давило своей тяжестью, Все присмирели, выжидательно переглядывались.
Как ни в чем не бывало первой встала Марика, можно было подумать, ей наскучило сидеть на пиджаке Тенисона. За ней поднялся Варис.
— Так все танцы можно проболтать. Шутки шутками, а работа есть работа. Пошли танцевать.
— Милые, в самом-то деле! Довольно прохлаждаться.
— Ой, у меня ноги затекли! Держите, я падаю.
Камита разглаживала помятое платье, подтягивала чулки. Марика, глядя в зеркальце, красила губы и, слюнявя палец, подводила брови.
— Ну что, тронулись?
Призывные звуки вальса наполняли беспокойным оживлением шелестящий лепечущий парк, но пока еще оно не докатилось до освещенной танцплощадки. Парни по-прежнему шныряли по кустам, сходились в ватаги, мало-помалу сужая кольцо вокруг площадки, словно собираясь с духом перед опасным и решительным натиском. Они молча курили, озирались по сторонам, задумчиво теребили свои галстуки, приглаживали прически.
Девушки вокруг площадки сидели не шелохнувшись, будто в полуобморочном состоянии. При свете лампочек их неподвижные лица казались совсем бледными.
Вальс кончился. Сквозь кольцо окружения прорывались отдельные парочки, спешили занять свободные места на скамейках. У эстрады бегали детишки — кричали, топали, гонялись друг за дружкой. Всеобщее внимание привлекали трое молодчиков. Разболтанной походкой прошлись они по пустынной площадке, угрюмо оглядывая публику и время от времени у кого-то громко спрашивая: «Женьку не видел?»
Оркестр заиграл популярную мелодию с дробным, издерганным ритмом.
— Ну! — дохнула Камита над самым ухом. — Не знаю, как другие, а я хочу танцевать.
— Никто же не танцует.
— Ну и что? Пока-то они расшевелятся.
— В мое время танцевали твист. Этой штуки я еще не постиг. Что это, шейк?
— Все, что быстрее похоронного марша, в Рандаве считается шейком.
— Шейк я не умею.
— Не беда, станцуем танго. Или польку попрыгаем.
Не успел он опомниться, как очутился посреди танцплощадки. Они вдвоем, одни, на них нацелены, их пронизывают сотни глаз. Безумие! И как он мог решиться. Его ждал публичный позор, и все же он не мог отказать Камите. Более того, он ощутил что-то похожее на радость. Выходит, он не робкого десятка. Оказывается, есть в нем отчаянность. Или страх обнаружить перед Камитой свое малодушие был сильнее страха опозориться на танцплощадке?
