Тяжело дыша после ходьбы по лестнице, Апариод положил покупки на стол. Вид он имел невозмутимый, и только на покатом лбу проступило выражение чуть заметного неудовольствия.
— Постоялец номер два.
— В таком случае, мне очень жаль. — Голос Апариода был холоден и резок. — Ничем не смогу вам помочь. Администратор допустила грубую ошибку, и она должна ее исправить.
— В этом номере я обитаю вторые сутки, — сказал он и даже попробовал рассмеяться. Со стороны его наигранная веселость, должно быть, выглядела жалко. Он часто смеялся не к месту. Хорошо хоть на сей раз смех прозвучал скорее как бахвальство, чем попытка расположить к себе Апариода или еще того хуже — его разжалобить.
— Это не имеет значения. Комната занята. Номера-люкс на койки не делят, такого закона нет. Нагрянет ревизор...
— Гостиница переполнена.
— Это не оправдание. Если всем не хватает по паре сапог, это не значит, что сапоги должны продаваться поштучно.
— Я думаю, администратор была бы не прочь каждому предоставить по номеру-люкс, будь такая возможность.
— Неизвестно. Иной раз трудности создаются умышленно. — Апариод, как мечом, рассек воздух указательным пальцем.
Возможно, всему виной было благоговение, которое он безотчетно испытывал к метафизическому титулу «профессор», возможно, непререкаемая властная манера разговаривать, заранее отметавшая все возражение, но, стоя лицом к лицу с Апариодом, он себе казался плохо завязанным воздушным шариком, из которого постепенно улетучивается воздух. Глубокое убеждение в своей правоте и чужой несправедливости теперь отнюдь не представлялось таким неоспоримым, каким было всего минуту назад. И даже сама мысль опереться на такие понятия, как правота, несправедливость, была попросту смешна. Апариод брал то, что ему нужно, ломал, перекраивал, и все, как ни странно, снова укладывалось в прежние строгие рамки. Крыть было решительно нечем. В споры Апариод не пускался, он просто приводил факты, вскрывал ошибки, разъяснял недоразумения. Его тон, конечно, мог и задеть, но рассердиться на него было трудно, потому что доводы приводились бесспорные.
Апариод всегда и во всем оставался хозяином положения.
— Ну вот, — сказал Гатынь, — и вопрос исчерпан. Все в ажуре.
— Разболтанность появляется там, где снижается требовательность. Превратили гостиницу в фабричное общежитие, потом сами удивляются, что не хватает места, — все еще кипятился профессор, но уже без прежнего запала. — Ступайте, потребуйте себе комнату.
— На худой конец, — сказал Гатынь, — мой дом всегда к вашим услугам. Раскладушка на веранде, свежее сено на сеновале.
— Спасибо, что-нибудь придумаем.
— Так что мы будем делать? — Гатынь потер ладони. — Сыграем партию?
— Нет охоты, — буркнул Апариод. — Играть в шахматы, пить водку — две вещи, которыми порядочный человек занимается с утра лишь в исключительных случаях.
— А почему бы этим утром как раз не сделать исключение?
— Законы надо уважать.
— Один умный человек сказал: исключения не опровергают, а лишь подтверждают законы.
— А, наконец-то вы не знаете автора цитаты.
— Это французская народная мудрость, у нее нет автора.
— Ерунда, ее автор — Наполеон. Народная мудрость обретает автора, как только ее подтвердит авторитет.
— Уж тогда скорее Франсуа Шатобриан. Эта фраза из его сочинения о христианстве, написанного в 1802 году.
— Шатобриан — ни в коем случае. Писатели только болтают о законах. Законы создают правители.
— Хорошо, — сказал Гатынь, — допустим, так. Сегодня, в порядке исключения, мне бы не хотелось спорить. А не поехать ли нам вечерком на рыбалку? Что скажете? Душа от жары истомилась.
— Нет.
— Опять законы?
— Нет. С дневным поездом приезжает моя жена.
— А если не приедет?
Апариод не ответил.
Поймав на себе взгляд профессора, он поднялся. Чего он мешкает? Его выбрасывали из номера, а он, точно загипнотизированный кролик, сидел, разинув рот, и почтительно слушал. Оставаться в этой комнате было просто неприлично.
— Считайте, я выехал, — сказал он.
— Уже уходите? А ваши вещи?
— У меня нет вещей.
— Интересно, а мне почему-то показалось, что у вас были вещи.
— Не знаю. Всего хорошего!
Итак, он опять бездомный. Но это сейчас его мало тревожило. К чему ломать голову над такими пустяками. Не затем он сюда приехал, чтобы прохлаждаться в апартаментах гостиницы. Наивный дяденька профессор. Ха-ха.
Как ни странно, настроение было отличное — легкая усталость, зато дух бодрый, и мир представлялся в розовых красках.
Мысли снова возвращались к Камите, к событиям прошлой ночи. Теперь его память, как бы вооружившись увеличительным стеклом, скользила над знакомым рисунком, из общего целого выхватывая отдельные детали, и в каждом штрихе, в каждой линии открывались новые, неожиданные достоинства.
