Дорис Тейлор — молодая вдова, чей муж погиб на войне вскоре после свадьбы, — одна воспитывает дочь. Ни родители Дорис, ни семья ее покойного супруга, ни его товарищ Тед Хэмфри не сомневаются в том, кто отец девочки. Но Тед, который был влюблен в жену друга задолго до их свадьбы, случайно раскрывает тайну рождения ее ребенка.Перед героями романа возникает множество проблем: признает ли девятилетняя Кэтрин своего настоящего отца? Не распадется ли семья, все члены которой свято хранят память о павшем воине? Сможет ли Тед простить Дорис ее долгое молчание?
Дорис Тейлор — лентяйка от природы. Ей скоро стукнет тридцать, и уже трудно поддерживать свой вес в норме одной диетой. Поэтому ее любимый комплекс упражнений — усесться на крыльце в кресло-качалку со стаканом апельсинового сока и рулетом с корицей и, отталкиваясь время от времени ногой, умиротворенно качаться. Но, Господи, как ей нравится наблюдать за моряками Уэст-Пирса. В любое время дня, зимой и летом или в межсезонье любители бега трусцой появляются у ее дома с регулярностью, позволяющей проверять время, и чем жарче на улице, тем меньше на них надето.
А нынешний июль — чертовски жаркий.
О Господи, когда же природа сжалится!
И в это теплое субботнее утро Дорис сидит в своем любимом кресле. Рулет уже съеден, а сок ждет на столике. Через широкое окно за ее спиной доносятся пронзительные вопли героев мультяшек, сопровождаемые изредка хихиканьем Кэтрин. Каждую субботу мать поддразнивает девочку, что в ее-то возрасте она так увлекается мультфильмами, и всякий раз Кэт награждает женщину мудрым взглядом все понимающего ребенка, язвительно бросая что-то насчет полуобнаженных моряков и их мускулистых тел. Потом в одной ночной рубашонке плюхается перед телевизором на ковер, завтракает мороженым и погружается в мир своих мультдрузей.
Ах, эти субботние утра в доме Тейлоров!
Дорис уже потянулась за своим стаканом, когда ожил телефон. Она с минуту слушала его трели, но не дождалась вопля "ма!" от своей дорогой малютки. Очевидно, звонили дочке. Ее, девятилетнюю, вызывали по телефону гораздо чаще, чем мать. Проклятье, в свои почти тридцать лет она ведет менее насыщенную светскую жизнь, нежели Кэтрин.
Иногда Дорис чувствует себя старушенцией. За Грега она вышла в девятнадцать и уже через несколько месяцев овдовела. В двадцать родила Кэт и растила ее одна. Изредка ходила на свиданья, но большинство мужчин в городе — восемнадцати-, девятнадцати- и двадцатилетние моряки — были настолько молоды, что она казалась себе распутной теткой. Те немногие достаточно взрослые холостяки, к которым ее влекло, интересовались отнюдь не браком, постоянством и воспитанием чужого ребенка.
Ну да ладно. Никто из них так и не вызвал у нее серьезного интереса.
Ни один из них не смог заставить ее забыть отца Кэтрин.
Но наблюдать за ними забавно, подумала она, когда по улице пробежали два лейтенантика, приветливо помахавшие ей.
Охваченная внезапным беспокойством, она поднялась с кресла и подошла к верхней ступеньке. Сегодня утром что-то уж очень тепло и, судя по всему, будет еще теплее. Лужайку нужно бы подстричь, но лучше оставить это на более прохладные вечерние часы. Можно и не поливать, хотя все уже и так изрядно подсохло. Для нее навсегда останется тайной, как при такой высокой влажности, когда на улице словно в парилке, так мало воды попадает в почву.
Дорис спускается по ступенькам и сходит с дорожки в траву. Они переехали в этот дом, когда Кэтти было пять и малышку было легко ублажить, да и любила она мать еще достаточно, чтобы быть при ней. С ее помощью — пятилетней-то — были выполоты все сорняки перед домом и разбиты клумбы вдоль тропинки до подъездной дорожки, вокруг двух пальм и магнолии.
К сожалению, интерес дочки к цветоводству и компании матери улетучился к тому времени, когда ей исполнилось семь, и вся эта трудоемкая работа летом легла на плечи Дорис. Через год-два, надеется она, Кэтрин станет достаточно корыстной, чтобы ее помощь можно было купить за разумную сумму. До тех пор клумбы и сорная трава, которая вот-вот заглушит цветы, — ее забота.
Она бредет вдоль подъездной дорожки, нагибаясь, чтобы вырвать сорняки, одолевающие резеду и левкои, потом направляется к тротуару, чтобы взять газету из поблекшего красного почтового ящика. Развернув ее, она пробегала заголовки первой полосы — политика и морские дела, — когда звуки шлепков по тротуару привлекли ее внимание. Зная, что Кэт будет смеяться, она тайком подглядывает из-за газеты за обнаженным до пояса бегуном в поношенных кроссовках и полинявших красных шортах. Мощные телеса, обычно снисходительно фыркает Кэт с видом женщины, еще не поддавшейся очарованию противоположного пола. Красивые тела, думает Дорис с широкой улыбкой. Особенно этот. Длинные ноги, узкие бедра и тонкая талия, широкая грудь. Строен, атлетическое сложение.
И что-то знакомое во всей фигуре.
Ее улыбка угасает, когда оценивающий взгляд останавливается на лице бегуна.
Слишком знакомое. О Господи, нет! Она едва не выкрикивает его имя, чтобы утвердиться в своей догадке, но ей и не нужно подтверждения, достаточно охватившего ее внезапного шока и внутренней дрожи.
Теодор Хэмфри.
О Боже, это же Тед!
Она-то думала, что уже никогда больше его не увидит. Какое-то время ее мольбы были о том, чтобы он исчез из ее жизни. Когда же это случилось, она уже молилась, чтобы он вернулся.
Ее молитвы, похоже, не пропали даром.
Плохо, что надеяться она перестала уже девять лет назад.
Тед…
