Однако мало кто знал, что именно, на самом деле, отличало «Индуса» от прочих автоматонов. Перед началом каждой партии Густав, артист-механик, отвечавший за исправность всех автоматонов, сначала торжественно представлял «Индуса» и список его побед почтенной публике, демонстрируя восковую статую с множеством проработанных деталей и сочленений, позволявших ей обладать довольно развитой мимикой, открывать рот, двигать глазами, сгибать и передвигать руки, шевелить пальцами и сжимать кисть, а затем — распахивал массивный ящик, заменявший «Индусу» нижнюю половину тела. На верхней части ящика располагалась стилизованная под цирковой манеж шахматная доска с весёлыми разноцветными клетками, имевшими подчёркнуто тёмные и светлые оттенки, и массивными фигурами, в виде силачей, акробатов, факиров, вольтижировщика, шпрехшталмейстера и клоунов — с одной стороны, и разномастных аплодирующих, улыбающихся и смеющихся зрителей — с другой. Ниже находилась дверца, а за ней — перед публикой представал сложнейший механизм со множеством шестерёнок, жгутов и цепочек.
На самом же деле механизм, безусловно, имелся, но тот, что демонстрировался зрителям, отчасти являлся муляжом, за которым скрывался Август — брат-близнец и помощник Густава, по совместительству являющийся профессиональным шахматистом. Сложная система переотражающих зеркал и рычажков позволяла ему наблюдать за обстановкой вокруг, манипулируя мимикой «Индуса» и перестановкой фигур. Отслеживанию ходов способствовало ещё и ухищрение иного рода: на днище каждой фигуры был приделан магнит, в то время как под каждой клеткой был подвешен металлический шарик, и при перестановке фигуры с одного места на другое шарики отлипали и прилипали, семафоря о текущем положении.
Перед каждым ходом «Индуса» Густав демонстративно заводил механизм, давая Августу дополнительное время на раздумье перед ходом, после чего тот, используя рычажки для движения, сгибания, сжимания и разжимания восковых рук автоматона, перемещал выбранную фигуру с места на место. В том случае, если «Индус» брал фигуру, совершал шах, мат или какое-либо особое действие, наподобие рокировки, взятия королевы, превращения пешки в иную фигуру или что-нибудь ещё в том же духе, он выражал это мимикой и жестами. К примеру, в случае шаха — три раза кивал, а в том случае, если игрок по ошибке совершал недопустимый ход (допустим, ходил ферзём, как конём, или наоборот) или пытался как-либо сжульничать (переставить фигуру туда, где она не должна находиться или своровать её с доски) — качал головой и прекращал партию.
Иногда он мог и просто решить головоломку на радость публике — к примеру, обойдя всё поле конём так, чтобы тот побывал на каждой клетке не более одного раза.
Когда-то помимо шахматных партий проводились и партии в шашки, но в итоге всё-таки было решено ограничиться шахматами, поскольку для сторонних наблюдателей (плативших уже за сам факт присутствия на игре) шахматные фигуры смотрелись не в пример разнообразнее и интереснее, шахматные партии в среднем длились значительно дольше, а головоломки, задачи и этюды представляли собой увлекательное зрелище для ценителей, решаясь подчас весьма оригинально и различными способами (порой — с использованием правил, которые почти никогда не имели практической ценности в игре, но могли оказаться полезными при решении шахматных задач — например, вертикальная рокировка). Помимо сугубо классического формата игры могли проходить и более экзотично, с использованием необязательных и редко используемых правил, особых способов расстановки фигур, свежих экспериментов, форы и прочего, что оговаривалось заранее, но это случалось нечасто.
Конечно же, «Индус» не являлся первым изобретением подобного рода, будучи всего лишь одним из многочисленных потомков знаменитого «Турка» Фон Кемпелена, некогда разоблачённого в своей статье ещё Эдгаром Алланом По. Но об этом имели представление лишь люди искушённые. Да и то — по факту, все хитрости, связанные с «Индусом», предназначались исключительно для поддержания иллюзии разумности игрового автоматона, в то время как сама игра в шахматы велась честно и без каких-либо ухищрений. Поэтому заяви кто-нибудь во всеуслышание, что за машину на самом деле играет человек, — он поступил бы не лучше, чем тот, кто заявил бы во время постановки «Фауста», что Мефистофель — не гений зла, а всего лишь переодетый актёр. В этом не было никакой подлости, низости или мошенничества, просто того требовали законы представления.
Как бы то ни было, до поры до времени цирк казался волшебным местом, особым миром, существовавшим параллельно с серой обыденностью. Полный ярких красок, улыбок и смеха, он служил развлечению, при этом стараясь доступными средствами сделать мир и людей если и не лучше, то, во всяком случае, веселее и радостнее. Люди, пребывавшие в самом подавленном расположении духа, приходили туда, оставляя свою грусть за порогом, и вскоре мысли о яде и пуле, верёвке и мыле исчезали, подобно каплям воды, унесённым стремительным потоком.
