А пацанва хором:
Как отнеслась высокая комиссия к этому вокальному номеру, так и осталось неизвестным обитателям камеры, потому что раздалось невероятное по силе гоготание, послышались всхлипывания. Взрыв дикого веселья мне невозможно было объяснить логически. Это было какое-то запредельное явление. Надо быть тёртым-перетёртым зеком, чтобы понять всю бездну юмора, заложенного в этом анекдоте, и соответственно на него среагировать.
Вася сиял, словно именинник перед пирогом со свечами, и не спешил их задуть, наслаждаясь своим небывалым успехом. Никто даже не услышал, как открылась кормушка и в неё вперился надзиратель, пытаясь уяснить, что происходит в камере. Ничего так и не поняв, он громко выкрикнул:
— Прекратить счас жа! Почему смех? В чём дело?
Далеко не сразу улеглось радостное возбуждение. Все хвалили находчивого и весёлого зека. Восприняли героя анекдота не как конкретного бывшего зека, какого-нибудь Ваньку Шимонаева, а как зека вообще, который всегда был, есть и будет.
На этом трёканье могло бы и завершиться, но Обезьяна решил не уступить лавровый венок победителя Васе.
— Тоже анекдот, — объявил Лёха. — Надоела баба фpaepy, заелась, хуй за мясо не считает. Лежит, как бревно, не подмахнёт. И он решил её угрохать. Спрашивает у блатного: как её, суку, землянуть, чтобы срок не получить? А блатной кричит:
— А ты заеби её начисто. Пять или десять раз на дню. Пока не загнётся и хвост не отбросит.
Фраер, подлая рожа, обрадовался и ну бабу пороть. Баба охерела: никогда такого за всю жись не видала от своево мужика. Вот он её утро пилит, весь день… К ночи ухайдакался — на костылях не стоит, валится. К утру чуть копыта сам не отбросил. И баба не двигается, лежит. Ну, думает, всё — доконал, кранты ей. И свалился без памерек. Как будто его кто по затылку колуном ебанул. Просыпается — бабы нет. Куда труп делся? Приползает на карачках на куфню, а баба — весёлая, пирогов напекла, всякого жареного-пареного — навалом, поросёнок с хреном, бражонки — хоть жопой ешь. Сроду такой жратвы и выпивки у них не было. Фраер спрашивает бабу:
— Ты чего, сука?
А она:
— Ты ко мне по-человечески, и я к тебе — тожа. Зови блатного.
Анекдот о дураке-фраере и хитроумном блатаре всем тоже понравился. Многие смеялись, и Лёха скалил жёлтые, никогда не знавшие щётки и порошка зубы. Его физиономия, дотоле постоянно напряжённая и злобная, на миг преобразилась. Даже что-то симпатичное в ней промелькнуло. Анекдоту улыбался и Коля Интеллигент. Он для меня до сих пор оставался неким знаком вопроса. Кто он, из какой семьи? И действительно ли, как утверждала молва, имеет высшее образование? Едва ли. Я рассуждал так: если б он был настоящим интеллигентом, то не смог бы стать блатным. Они не приняли бы его, фраерюгу, в свою банду. Да и один его поступок, вроде бы незначительный, сильно поколебал моё к нему уважение именно как к человеку воспитанному, то есть, в моём понимании, — доброму, умному, уступчивому, честному. Казалось бы, пустяк. Коля со словами: «показываю фокус» продемонстрировал клочок бумаги. Объявил:
— Мните и комкайте, как хочете, я через минуту сделаю её как новенькую.
Один наивный нашёлся. Он долго и старательно тёр листок меж ладоней.
— Эй, дорогой, не до дыр, — остудил его пыл Коля, получил клочок и направился не спеша к параше, бросив на ходу «спасибо».
Немало издёвок, далеко не безобидных для воровского авторитета, пришлось выслушать простаку, опрометчиво ввязавшемуся в Колин «фокус». А Интеллигент возвышался на параше во всём своём величии, как владыка на троне.
И я уверился, что мнимая интеллигентность Коли — маска в его личном спектакле. Он может легко сменить её, надеть другую. Если ему это покажется выгодным. Хорошо, что в моей, пока такой куцей жизни уже встретились настоящие интеллигентные люди, сравнивая с ними, я мог определить, кто же передо мной. И вот что удивительно: я лишь ступил в камеру, а у меня возникло смутное ощущение, вернее, я почувствовал на себе чей-то пристальный, цепкий взгляд. Именно такой взгляд был у Коли Интеллигента. И это ощущение, что тебя постоянно разглядывают, следят за каждым твоим движением, на блатном жаргоне — секут, не покидало меня до последней минуты пребывания в БУРе.
Эта минута наступила следующим утром: открылась дверь, и надзиратель произнёс:
— Заключённый Рязанов! С вещами на выход.
Я цапнул голубой чемодан и ринулся вон из вонючего каменного мешка, но в этот миг меня пронзило слово: «логика»!
И, поставив чемодан, я почти побежал к тому месту, где обитал Коля.
— Не забыл свою науку? — хитро улыбнулся Интеллигент. — На, получи. Не в замазке?
