В четвёртом часу, когда сражение было закончено, к Синопу подошли пароходы и были встречены громовым «ура!». Князь В. И. Барятинский, флаг-офицер[52] Корнилова, присутствовал при встрече своего начальника и Нахимова: «Мы поднимаемся на корабль, и оба адмирала кидаются в объятия друг другу, мы все тоже поздравляем Нахимова. Он был великолепен: фуражка на затылке, лицо обагрено кровью, новые эполеты, нос — всё красно от крови, матросы и офицеры, большинство которых мои знакомые, все черны от порохового дыма, вообще весь корабль имел крайне боевой вид»254.
Нахимов пригласил Корнилова и Барятинского к себе пить чай, но сначала повёл их на балкон адмиральской каюты, откуда были хорошо видны Синоп, рейд и корабли. Смешанные чувства рождались при взгляде на пейзаж после битвы: горящий город, взрывающиеся турецкие корабли, люди, пытающиеся спастись вплавь, чёрный ночной небосклон и стаи белых птиц. «Мы замечаем стаи морских птиц и голубей, выделяющихся на багровом фоне озарённых пожаром облаков. Весь рейд и наши корабли до того ярко освещены пожаром, что наши матросы работали над починкой судов, не нуждаясь в фонарях». Фотографа в эскадре не было, и Нахимов поручил Барятинскому зарисовать эту величественную картину. «Я говорю, что это выше моих сил, но всё-таки означаю на листе бумаги главные приметные черты вида». Барятинский, отправленный Меншиковым в Тифлис с известием о победе, по дороге заехал в Феодосию, где передал свои наброски Айвазовскому. Тот напишет три картины, посвящённые Синопскому сражению.
В адмиральской каюте Нахимов угощал чаем, находился «в отличном расположении духа» и много говорил о самом сражении и предшествующих ему событиях. Барятинский заметил, что пальто командующего, висевшее в каюте, было «изорвано ядрами».
В восемь часов вечера пароходы отбуксировали корабли подальше от Синопа. «Ночь была тёмная, и шёл дождь, — записали в шканечных журналах, — но большое зарево пылавшего во многих местах города, а также и пламя от горевших судов освещало горизонт на далёкое расстояние, и Синоп мог служить в эту ночь... маяком».
Победа была одержана, но до Севастополя ещё так далеко! Значительно быстрее англичане и французы могли добраться до Синопа, и тогда избитым кораблям Нахимова с израсходованным боезапасом пришлось бы несладко. Всю ночь и весь следующий день команды работали не покладая рук. Как писал Корнилов в донесении Меншикову, рангоут и такелаж некоторых кораблей были до такой степени изранены и порваны, что «нельзя не удивляться, как на некоторых устояли мачты». Корнилов уговорил Нахимова перейти на корабль «Великий князь Константин», который пострадал в бою в меньшей степени, чем «Императрица Мария». Несмотря на большой урон кораблям, ни один из них не затонул. Сам Нахимов впоследствии, когда говорили о Синопе, неизменно замечал: удивляться надо не победе, а тому, с какой быстротой — менее чем за 36 часов — успели команды восстановить свои корабли. Скромность его была общеизвестна, и потому не приходится удивляться такой сдержанной оценке. Но его боевой друг Корнилов в письме брату отозвался о сражении в самых восторженных словах: «Нахимов задал нам собственное Наваринское сражение. Битва славная, выше Чесмы и Наварина... Ура, Нахимов! М. П. Лазарев радуется своему ученику».
Девятнадцатого ноября священство отслужило молебен. Потери эскадры составили 38 убитых и 235 раненых, потери неприятеля — более трёх тысяч человек. Пленных с тонущих кораблей насчитали до 180 человек, среди них оказался и раненый Осман-паша. Когда турецкий флагманский корабль, подбитый Нахимовым, медленно погружался в воду, команда, увидев, что командующий ранен в ногу, вытащила у него из кармана ключ от каюты, ограбила, раздела и бросила умирать. 62-летний Осман-паша стоял уже по пояс в воде и собирался принять смерть, когда подошла шлюпка с русской эскадры. Пока матросы переносили его, он всё повторял «яваш, яваш», что означало «потише». А матросы отвечали: «Знаем, брат, что теперь ты наш».
Двадцатого ноября Нахимов отправил в Синоп письмо австрийскому консулу:
