Терпеть капризы раненых, грязь, вшей, холеру, вид гноя и крови смогли не все. Пока сёстры милосердия не приехали в Крым, роль сиделок пытались выполнять светские дамы. Вот какой увиденный в госпитале эпизод пересказал священник: «Три чисто светские дамы, у которых достало геройства не бежать из Севастополя, являлись по временам для услуг раненым на перевязочном пункте. Но вот какая история случилась с их патриотизмом. За недостатком рук раненые ожидали для перевязки очереди. Один матрос уже был близок к этой счастливой минуте, как вдруг вносят раненого француза. Наши сёстры все три разом бросаются с французским блеяньем к французу, оставив своего. Матрос разразился гневом и посыпал вслух всех самою красною русскою бранью; наши незваные сёстры бросили тогда и француза, с которым, вероятно, хотелось поболтать, и больше не являлись в госпиталь, оставив и Севастополь»349. Видно, преклонение перед Западом всё ещё не оставило «образованное меньшинство» России, как обитателей великосветских салонов в 1812 году.
Пришлось Нахимову бороться не только с неприятелем, но и с поставщиками и откупщиками. Ещё в ноябре он писал в Николаев Н. Ф. Метлину, известному своей честностью, о безобразиях в интендантстве и просил его содействия в снабжении Севастополя.
В Южной армии мука, сухари, крупы, сахар и прочие запасы были в достаточном количестве, заключались контракты на поставки свежего мяса, зелени и водки, которую выдавали как «винную порцию», трудность состояла в том, чтобы доставить продовольствие в Севастополь. Поставщики жаловались на нехватку подвод, плохие дороги и недостаток всего необходимого в самом Крыму. В английской и французской армиях наблюдалась такая же ситуация с поставками, тоже не хватало транспорта. Англичане смогли решить проблему, только построив весной в Балаклаве железную дорогу от своего лагеря до порта; теперь всё необходимое стали доставлять морем из Константинополя.
А Нахимову пришлось воевать с подрядчиками, чтобы не было голода в Севастополе. Он выходил на проверку солдатских и матросских котлов, точно в крейсерство, не позволяя ворам запускать в них руку, как ранее не позволял туркам приближаться к кавказскому побережью. По бумагам и на словах всего было вдоволь, но Нахимов бумагам не верил: «...тут есть, несмотря на наше бедственное положение, какие-то грязные расчёты». Он пробовал пищу, которой кормили солдат и матросов, сравнивал и пришёл к выводу, что солдатская еда хуже, после чего появилось его распоряжение: сало не срезать, мясную порцию не уменьшать. В мирное время срезанное сало шло на смазку колёс, теперь — в котёл. Записная книжка Нахимова испещрена записями о масле, соли, мясе и крупе. Чтобы сухари были съедобными, их решили печь в городе, 352 поэтому появились записи о сухарных заводах, печах, дровах и угле.
Особенно тяжело шли дела с подрядчиком Диковским, который повышал цену на мясо, но получив деньги, продукты не поставлял. Когда же удавалось добиться поставок, мясо уходило на сторону — его продавали частным лицам. Тогда Нахимов приказал «зарядить пушки картечью» — бить чиновников рублём: «...предупреждаются всё... начальники как сухопутного, так и морского ведомства, что если открыто будет, что провиант продан частному лицу, то с этого лица будет взыскано штрафу по 1 рублю серебром за каждую четверть...»350
Спустя пять дней последовал новый приказ: поскольку «от почётного гражданина Диковского... нельзя ожидать исправности» поставок мяса, начальники всех отделений имеют право забрать у него деньги, чтобы самостоятельно расходовать их для покупки провизии. Вряд ли офицеры ходили к поставщику в одиночку и без оружия.
И всё же «картечь» не помогла. Может быть, почётный гражданин решил, что адмиралу среди обстрелов не до провизии? Напрасно — он плохо знал Нахимова. Ещё через пять дней Нахимов перешёл к «гранатам» — издал новый приказ, согласно которому офицеры могли требовать от поставщика или денег, или зелени на ту же сумму. Диковского обязали платить неустойку за неисполнение контракта.
Боролся адмирал и с водочными откупщиками, «...претензии о водке», «...водку продают», «...о водке откупщика», «...не отливать никому водки, а давать тем, кто пьёт» — это из его записной книжки. О том, насколько выгодно было заниматься поставками водки в армию, говорит такой факт: Евзелю Гинцбургу, во время войны державшему в Севастополе винный откуп, нажитое им состояние позволило после войны основать в Санкт-Петербурге собственный банкирский дом, крупнейший в России.
Вторым фронтом можно назвать войну Нахимова и Метлина за снабжение Севастополя; действия на нём увенчались успехом — голода в осаждённом городе не было.
В Севастополь приезжали не только сёстры милосердия — молодые выпускники кадетских корпусов писали прошения о переводе в действующую армию, было много военных добровольцев и волонтёров. «Как-то совестно жить в Петербурге, когда герои тут умирают за отечество», — сказал молодой офицер Владимир из «Севастопольских рассказов», написанных 26-летним поручиком артиллерии Львом Толстым.
