ДЖЕЙМС СТИВЕНС
В полицейском участке мне не поверили, думаю, не поверите и вы. Спрашивают меня:
— Этого знаешь? — и откидывают край простыни. Лежит старикашка, лет под девяносто, подобрали его в какой-то комнате неподалеку от Эдгвар Роуд.
— Нет,— говорю,— сроду не встречал, и клиента такого у меня не было.
— Точно не было?
— Точно,— говорю,— я же не слепой.
— Ну, тогда посмотри вот на эту картинку, чтоб уж совсем не сомневаться,— и показывают мне наколку.
Тут я отвечаю, хотя и не сразу:
— Да, моя работа.— Я свою картинку всегда узнаю, хотя проку мне от этого никакого.— Свихнешься,— говорю.— Но работа моя.
Тогда они говорят:
— Ты, видать, и так уже свихнулся.
А когда я рассказал им все — с начала до конца, они мне это еще раз повторили.
А дело было так. Однажды малый в черном котелке выскочил из шикарного автомобиля и вбежал в мастерскую. Вообще-то народ у меня бывает всякий, но такой красавчик, в пижонском костюме и на машине в пол-улицы длиной, мог заехать разве что от нечего делать.
Но он выпаливает сходу:
— Хороший мастер?— А сам скидывает пиджак и жилет шелковый расстегивает.
— Лучше не найдете,— отвечаю.
— Отлично,— говорит и майку с рубашкой стягивает.
Парень молодой, скроен неплохо. Показывает наколку на груди около сердца:
— Нужно вот ему стальной ошейник изобразить да цепь покрепче и к толстому дереву привязать.
По всему видно, клиент этот — персона важная, такому слова поперек не скажи. Только чувствую: чем-то он напуган. Губы дергаются, руки дрожат, в общем — не в себе.
— Гнусная, похоже, тварь,— говорю я, глядя на наколку: дьявол в мантии и с закрученным хвостом.
— Похоже, похоже,— кивает.— Зато с ним не соскучишься.
— Ну да,— говорю,— с такой пакостной ухмылочкой точно не соскучишься.
— Не пакостной,— поправляет,— а иронической. Он пошутить любит.
— Слушайте, давайте я его сведу. Обойдется не дороже.
А он холодно так отвечает:
— Цепь и ошейник, ясно?
— Пожалуйста,— говорю.— Черт ваш, дело ваше.— В пререкания с клиентами я не вступаю.— Это будет стоить... — тут я гляжу на его черный автомобиль.— Пять фунтов. Ваша фамилия?
Я приготовился записывать.
— Доктор... — он что-то медлит и пять своих фунтовых бумажек разглядывает.— Доктор Брэдбери.
Понятно, фамилия не его.
Возни с такой картинкой много, процедура довольно болезненная, другой на его месте растянул бы работу на неделю. А этот доктор и слушать ничего не хочет. Зубы свои крепкие сцепил и говорит:
— Все сразу. Чтоб к вечеру готово было.
Ну что ж, к вечеру, так к вечеру.
Наутро в девять звонок. Голос его.
— Это... — Тут-то он и проговорился: назвал по ошибке свою настоящую фамилию, видно, нервничал.— Хватайте машину и выезжайте... — и называет адрес в Белгравии.
— У меня сегодня клиенты,— начал было я.
Но он перебивает:
— Десять фунтов.
— Ну,— говорю,— за такую цену пусть все клиенты к чертям катятся.
Он ждет меня в роскошной комнате, одетый в голубой шелковый халат. Распахивает его — и я глазам своим не верю.
Цепь моя, только пополам разорванная, валяется у дьяволовых ног, то же самое с ошейником. А пока я стою и на это дело пялюсь, чертова тварь, как сейчас вижу, подмигивает мне!
Я говорю:
— То ли я свихнулся, то ли...
Он обрывает:
— Душевное состояние твое никого не волнует. Всего его теперь цепями скручивай, понятно? И чем цепи толще, тем лучше! Ты мне его удержишь! — Он уже на крик перешел.
— А вы не спешите,— говорю. Я аж взмок, хоть день был прохладный. Не понравилось мне все, что я увидел, и тон его мне не понравился.
— Двадцать фунтов,— заявляет.
— Нет.
— Пятьдесят. Все, больше не получишь.
— Ладно,— говорю,— согласен.
Разрисовал я его хорошо: когда закончил, уже почти никакого дьявола не было видно — одни цепи. А пижон мой, надо сказать, за все время не пикнул, хотя я колол его целый день.
Я еще, помню, сказал:
— Лучше его все-таки свести. То-то бы с него улыбочка сползла. Ишь осклабился! — Хотите верьте, хотите нет, но дьявол все время кривлялся, пока я работал.
А клиент в ответ цедит сквозь зубы:
— Не смей трогать моего друга... любезного.
Я уже почти закончил, когда за дверью послышались шаги. Хватает мой доктор халат и как раз вовремя, только он успел запахнуть его — входит молоденькая девица.
Хороша, как кинозвезда с обложки, но не это главное. Драгоценности. Она их понавешала на себя целую шкатулку, не меньше. Тут тебе и ожерелья какие угодно — жемчужные, бриллиантовые, рубиновые, сапфировые, и брошки с браслетами, и перстни на каждом пальце. Любая корона рядом безделушкой покажется. А красавчик на нее разорался.
— Не смей,— кричит.— Не смей! Сейчас же возвращайся в свою комнату и снимай все это. Тоже мне, артистка! Положи обратно в шкатулку! И не вздумай больше трогать, слышишь, Маргарита! Ступай!
Голос у самого стал резкий, со лба пот градом. Девица белеет, будто ее ударили, всхлипывает и выбегает из комнаты.
