— Пани Барбара да и я все же не согласны с вашим мнением о Торквато Тассо. Графу Замойскому, думаю, можно было бы поверить, если бы он стал хвалить «Побежденный Иерусалим», но не вам. Вы человек молодой и… словом, молодой, а в «Иерусалиме освобожденном» тоже ключом бьет молодая жизнь, которой и следа не стало в «Побежденном».
Этот ход пани Ульяны спас и сотника. Он внимательно выслушал Лашку, вспомнил последний спор в гостях у Тарновских и невольно закрыл глаза. В эту минуту вспомнилось много такого, за что сотник себя никогда не хвалил.
— Я, любезная пани, латыни не понимаю и обеих поэм не читал, а только слышал о них — и то впервые из уст уважаемой графини. Но так думаю и сейчас.
— Как же так? Ни трагичной жертвы Клоринды, ни пылкой любви Танкреда в «Побежденном» ведь не осталось. Какое оправдание поэту в этой печали и херувимских размышлениях? И жить не захочешь..
— Вот это, может быть, и нужно было поэту: показать действительную жизнь «побежденной» людскими пороками и прежде всего худшим из них — властолюбием. Писать «Иерусалим освобожденный», когда он на самом деле в неволе! Да кто поверит этому? Написал бы Тассо поэму про то, что в воеводствах Острожских — божий рай, что крестьян не истязают, хребтину не взимают, не заставляют людей всю жизнь отрабатывать какие-то провинности, — так кто же поверил бы такой поэме и стал бы уважать поэта? И Клоринды, да и Танкреды будут выдуманные, а настоящих я встречал под кнутом воеводских дозорцев.
— Ой, как вы страшно говорите!
— Поэма, дорогая пани Ульяна, с названием, скажем, «Невольники киевского магната» более правдоподобно зазвучала бы и, поверьте мне, скорее дошла бы до сердца народа. Народ правду любит…
— Вон вы про что…
— Известно, я говорю всякий вздор, но это потому, что на поэзии не воспитывался. Мне в седле казачьем писали грамоту, а в долю дали — службу у князя.
— Не так уже трудно разбираться в поэзии, пан сотник, да это вы показали в приятной беседе. Но, так думая, можно прийти к выводу, что и Косинский…
— О Косинском я сделал вывод из настроений посполитого люда, из дел самого Косинского.
Поздний обед у пани Оборской превратился в политическую беседу. Наливайко уже не мог сдержаться и всю свою злость вылил на Косинского. Обед затянулся до самой полночи.
Сообщили, что сотника ищут гонцы от князя Януша. Хозяйка велела впустить гонца, и еще в дверях Наливайко узнал Романа из Красилова. В памяти возникла встреча у ворот Константинова с Радзивиллом.
— К вам, пан сотник! — обратился гусар к Наливайко. — Едва — нашли. Соседние крестьяне указали.
— А что за дело ко мне, пан Роман?
— Его мощь князь приказывает немедленно вернуться в замок.
— Князь один? — спросил Наливайко, не скрывая своих опасений.
— У него вельможный пан Радзивилл, пан сотник.
Прощаясь с хозяйкой и с панной Лашкою, Наливайко раздумывал, стоит ли ему ехать в Константинов или повернуть к Острогу, посоветоваться с братом Демьяном, открыться старому князю и попросить защиты. Или… может быть, пойти в Пятку и…
— Э-эх, Косинский! — вслух воскликнул он и повел гонцов-гусаров прямо через снежные поля на дорогу в Константинов.
На рассвете Наливайко с тремя гусарами был в замке. Оба князя ждали сотника в той же комнате. Сотник еще раз, уже в сенях спросил себя, следует ли ему являться на глаза князьям, и все-таки решился. Перед самыми дверьми его хотел обогнать запыхавшийся хорунжий из войск черкасского старосты, но Наливайко загородил проход и первым вошел в комнату.
Януш Острожский вскочил из-за стола, весь пылая гневом.
«Значит, правильно предполагал», — мелькнула у сотника мысль.
— Звали, ваша мощь?
— Звал, пан сотник.
Сзади вбежал хорунжий и, не дожидаясь вопросов; воскликнул:
— Пан князь! От Вишневецкого…
— Косинский схвачен?
— Нет, ваша мощь, приказано передать, что наши гибнут.
— Что?!
— Гибнут наши войска. Косинский вышел из Пятки, до полуночи шел бой, много наших полегло. Можем держаться только до вечера, а там…
Князь Януш схватился за голову. Затем обернулся к Радзивиллу, глазами молил совета. Радзивилл молчал, — известие было слишком неожиданным и страшным.
— Ваша мощь, — отозвался Наливайко, — позвольте мне с гусарами отправиться на помощь князю Вишневецкому. “
— Тебе?.. — Януш сгоряча хотел оборвать его, уничтожить. Но молнией вспыхнула мысль: единоверцы!
— Согласен! Немедленно выступить гусарскому полку на помощь Вишневецкому… И… пан сотник, у меня есть с вами разговор, но я забуду его, если вы приведете ко мне Косинского. Поняли?
— Понял. Косинского я приведу и…
— И…
— И разговор ваш со мной хочу выслушать. Вас наущает его мощь князь Радзивилл…
— У, пся крев!.. — пробормотал оскорбленный Радзивилл.
Наливайко спокойно отнесся к этому. Януш промолчал.
Тогда сотник поклонился и вышел.
