Нам нужно поговорить о Кевине полностью

Так же резко, как он взорвался, Кевин тут же вновь закрылся и опять превратился в самодовольного, лишенного воображения десятиклассника, который готовится к еще одному скучному дню в школе. Я видела, как он отгораживается от твоих задетых чувств – еще одна вещь, которая, я думаю, его не интересовала. Минут пять никто ничего не говорил, а потом мы постепенно снова притворились, что это самое обычное утро, и не упоминали о вспышке Кевина, как вежливые люди должны притвориться, что не заметили, как кто-то очень громко пукнул. И все же запах остался – не столько газа, сколько бездымного пороха.

Несмотря на то что мне уже нужно было поторапливаться, я попрощалась с Селией дважды. Я наклонилась, чтобы причесать ее волосы, сняла последний кусочек засохшей корочки с ее нижних ресниц, напомнила ей, какие учебники она должна взять с собой сегодня, а потом заключила ее в долгие крепкие объятия; однако после того как я повернулась, чтобы собрать свои вещи, я заметила, что она, охваченная печалью, все еще стоит там, где я ее оставила, а руки ее неподвижно торчат по бокам, словно она испачкалась «сухогрязью». Поэтому я подхватила ее под мышки и подняла, хотя ей почти исполнилось восемь лет и держать ее на весу было тяжело для моей спины. Она обхватила ногами мою талию, уткнулась головой мне в шею и сказала: «Я буду по тебе скучать!» Я сказала, что тоже буду по ней скучать, хотя в тот момент я понятия не имела, насколько сильно.

Возможно, ты был расстроен внезапным выступлением Кевина и нуждался в безопасной гавани, поэтому твой поцелуй на прощание на этот раз был не таким, как всегда: вместо того чтобы рассеянно клюнуть меня в щеку, ты поцеловал меня лихорадочно, взасос. (Спасибо тебе, Франклин. Я так часто вспоминаю этот момент, что ответственные за него клетки памяти, должно быть, уже побледнели и рассыпались, как ткань на самых любимых джинсах.) Что касается моей прежней неуверенности в том, любят ли дети смотреть, как их родители целуются, один взгляд на лицо Кевина разрешил мои сомнения. Не любят.

– Кевин, у тебя ведь сегодня самостоятельное занятие по стрельбе из лука? – напомнила я ему, стремясь укрепить нашу нормальность и одновременно торопливо надевая весеннее пальто. – Не забудь взять свое снаряжение.

– Можешь на меня рассчитывать.

– А еще тебе стоило бы принять какое-то решение насчет своего дня рождения, – сказала я. – Осталось всего три дня, а шестнадцать лет – это ведь знаковое время, как считаешь?

– В каком-то смысле, – ответил он уклончиво. – Замечала когда-нибудь, что время превращается в бремя, если изменить всего одну букву?

– Как насчет воскресенья?

– Возможно, я буду занят.

Меня расстраивало, что он всегда так усложнял мне задачу быть с ним милой, но мне нужно было идти. В последнее время я Кевина не целовала – подростки этого не любят – так что я легко коснулась тыльной стороной ладони его лба, и к своему удивлению, обнаружила, что он у него влажный и холодный.

– У тебя лоб влажный. Ты хорошо себя чувствуешь?

– Как никогда, – ответил Кевин. Я уже шла к двери, когда он меня окликнул:

– Уверена, что не хочешь попрощаться с Селией еще раз?

– Очень смешно, – сказала я, не оборачиваясь, и закрыла за собой дверь. Я решила, что он просто меня дразнит. Задним числом я понимаю, что он давал мне весьма здравый совет, которому мне стоило бы последовать.

Я понятия не имею, каково это – проснуться полным такой ужасной решимости. Как только я пытаюсь себе это представить, я вижу, как я переворачиваюсь на подушке и бормочу: Я подумала и решила, что мне неохота, или по крайней мере: К черту, сделаю это завтра. И снова завтра, и снова. Правда, ужасы, которые мы любим называть «немыслимыми», вполне мыслимы, и бесчисленное количество детей, должно быть, фантазируют о мести за тысячи естественных потрясений, которые достаются в наследство десятиклассникам. И не видения или даже недоработанные планы отличали нашего сына. Его отличала ошеломляющая способность перейти от планирования к действию.