Работа — нет, работа на фултайме так и не прижилась в моей новой жизни. Работа сама выплюнула меня из подвала на Пречистенке, задолжав две зарплаты. Да и работа была не моя, а подружкина. Я работала в этом журнале корректором, как всегда приходя в редакцию раз в месяц, а подружка попросила меня поработать за нее выпускающим, потому что уезжала на ПМЖ в Черногорию. Ну не мое это, сидеть в офисе и играть в пасьянс, потому что свою работу я делаю за 4 часа, а отсиживать нужно 8. Утомительно было напускать на себя важный вид, купив для этого очки без диоптрий в строгой оправе. В общем, сбежала. И очень обрадовалась, когда меня пригласили работать в «Год литературы». Удаленно. Дома.
За год моя двухкомнатная квартира поняла, что у нее есть спальня-гостиная, в которую мы, два уставших бойца, ссыпаемся по вечерам и, застилая кровать, уходим до следующего вечера, а есть мой рабочий кабинет, в котором я с 10 до 18, как штык, сижу за большим монитором, пристегнутым к телу ноутбука. В руках у меня беспроводная клавиатура и мышь. А иногда вместо мыши кисть и краски, а вместо монитора — мольберт рядом со столом. А иногда все перемешивается на палитре дня. Приходит текст, и я засовываю кисть в зубы, а разноцветными пальцами стучу по клавиатуре, внося свои правки в админку сайта. При этом я рычу как собака, у которой отнимают любимую косточку, и понимаю, что рисовать — мне нравится, а работать — не очень. И если бы мне только дали время рисовать и только рисовать…
Родная моя солнечная нора, выходящая окнами на юг, превратилась в 13-метровый рабочий кабинет редактора и мастерскую художника. И вот из этого кабинета мне совсем ни капельки не хотелось ехать в редакцию.
Здание редакции было похоже на старого деда с брежневскими бровями. Оно и было дедом — эдаким героем Советского Союза с орденами и регалиями. Недавно я вчиталась в свой пропуск, и мне стало страшно: «Издание правительства Российской Федерации. Российская газета». Здание было седым и тяжелым и будто бы загораживало собой всю улицу Правды. Комнатушка же «Году литературы» была выдана завалящая. Комната-вагон с двумя компьютерами вдоль длинной стены и одним столом у окна. С другой стороны — шкаф во всю стену. Стула там умещалось ровно три, а если набивалось народу больше трех, то приходилось стоять и либо обсуждать свои вопросы, либо отмечать дни рождения — в общем, вести свою общественную жизнь стоя. При этом мимо нас проходили РГшники в свою святую святых — отгороженный со всех сторон медиацентр. Мы иногда ходили на редколлегию через него или в переговорный зал внутри него. Медиацентр был стерильным и набитым тихими людьми за компьютерами, а посередине царственно размещался стол вроде «Что? Где? Когда» — внизу белый пластиковый круглый стол, а по кругу вверху — мониторы, мониторы…
Мне, как человеку непосвященному, этот объект казался неким произведением искусства, несущим месседж о том, как тут круто и какие они великие.
Приехав дочитывать наш бумажный альбом в нутро этого страшного деда, я даже обрадовалась, когда мне сообщили, что «долго тут не рассиживайтесь, нам уже заказали машину, через час повезут подписывать альбом в издательство». Даже стало интересно. Наверное, сейчас нам подадут правительственную «Чайку» с личным шофером в фуражке как в кино. Но автомобиль оказался хоть и черным, как «Чайка», но больше похожим на обыкновенное такси. Это была «Шкода» с нагловатым рыжим парнем за рулем. Парень перебивал всех нас по очереди, рассказывая все, что знает о футболе, городах России, бассейнах Москвы. И я подумала, что работа в «РГ» — это, наверное, диагноз. Каждый, кто причастен к самому Правительству, от уборщицы до бухгалтера, наверное, главнее и умнее всех остальных людей.
Подписывание отчетного альбома в издательстве состояло из еще одного, стотридцатьмиллионного прочтения распечатки, разложенной на монументальном столе из темно-зеленого сукна. Этот стол занимал треть каморки, и мы, сев за него в три стула, подперли собою входную дверь.
Каморка была точь-в-точь как наша редакционная. Только еще теснее, потому что по одной стене — 2 компьютера, по другой — один, у окна — книжный шкаф и столик с кофеваркой, а у двери — этот «бильярдный» стол.
Нам распечатали еще один экземпляр альбома, мы важно сели и поискали, что бы еще исправить для пущей красоты и благообразия. Главного редактора заставили подписать чуть ли не каждую полосу, наша дама-верстальщица поехала помогать нам с нами за компанию, через час и главный, и дама ушли, а меня оставили: «Ну, Оля, до свидания, нам надо бежать, ты же посидишь с Володей, поможешь ему внести правку».
— Угу, — сказала Оля недовольно и пошла раскладывать партитуру листов у компьютера Володи.
Володя оказался верстальщиком, крайним винтиком со стороны издательства. Его коллеги тоже разъехались. А мы разложили свои листочки на стуле и начали играть в четыре руки партитуру альбома.
— Володя, вот здесь нужно убрать слово…
— Какая страница?
— 78.
— Готово. Дальше.
— 79, вместо «Волошинский» пишем «имени Волошина».
— Проверяйте.
