— Давай позвоним, — говорю я ей. — Пусть знают, что у нас все нормально.
Она смотрит на меня.
— Надо бы. Но… — Крошка бросает взгляд на парня с телефоном, который теперь стоит сгорбившись. — Ты правда этого хочешь?
Я понимаю, что она имеет в виду. Знаю, она думает, будто я растворюсь в луже собственных слез, если услышу мамин голос. И она права. Представляю, как начнет волноваться мама, как захочет дотянуться до меня через расстояние, обнять, вернуть к себе. А потом мне все-таки придется закончить разговор, который может оказаться последним.
— Если мы позвоним, то не сможем двигаться дальше. Просто не сможем. Нас уговорят не делать этого, — говорит Крошка. — Оглянуться не успеешь, как мы снова будем в Пуэрто-Барриосе, среди всего того, от чего бежали.
Я опускаю взгляд, надеясь, что она не заметит страх в моих глазах, который охватил меня от одной только мысли о такой перспективе.
Теперь трубка в руках другого человека, и его лицо искажается мукой. Он говорит таким же сдавленным голосом, пытаясь подавить боль. Я снова слышу голос матери, и что-то внутри меня умирает.
— Позвоним, если будем ближе к цели, — предлагает Крошка.
Я киваю. Только не «если», а «когда», потому что все у нас получится, убеждаю я себя.
Взглянув на Чико, я вижу, что он играет в карты с малышами, которые еще недавно смотрели мультфильмы. Те смеются, а он строит им дурацкие рожи, изображая клоуна. И даже если кто-то будет выражать недовольство, что я держу для него место в очереди, я не стану отвлекать его, потому что он наконец-то снова стал самим собой. Пусть даже совсем ненадолго.
По мере приближения назначенного часа сердце бьется все чаще.
Заглянув в свой рюкзак, я вижу, что плеер до сих пор на месте. Скоро уже я смогу слушать отцовские кассеты. Я стараюсь думать об этом миге. И об отце. А еще я представляю, что отец будет рядом со мной. Возможно, его дух всегда рядом, даже сейчас.
Я смотрю на часы — еще пять минут. Крошка и Чико тоже на них смотрят.
Она обращается к старику, который прошлой ночью полз на коленях к фреске Девы Марии. Тот кивает и улыбается внучке, стараясь ее подбодрить. Они берут свои сумки и идут к входной двери. Наверное, хотят поймать микроавтобус или напроситься в чей-нибудь фургон. Какая-та часть меня хочет подойти к ним и расспросить обо всем, но потом я понимаю, что ничего не желаю знать. И пусть мне неспокойно за старика и его внучку, в моем сердце просто не осталось места для новых переживаний и боли.
Я вижу их темные силуэты в дверном проеме. На старике ковбойская шляпа и кроссовки, которые дала ему Марлена. А потом все происходит очень быстро: он вдруг начинает кашлять, так отчаянно, что вынужден остановиться. Затем старик хватается за грудь и падает. Девочка рядом с ним вскрикивает. К ним устремляются люди. Отец Хильберто бросается на колени рядом с упавшим, кричит, чтобы кто-нибудь вызвал скорую. Девочка тоже кричит. Она кричит и кричит. Просит старика не оставлять ее. Молит Бога, чтобы тот не дал ему умереть. Молит о помощи всех вокруг.
А мы просто стоим, не в силах пошевелиться и хоть что-нибудь сделать. Я думаю, девочке, наверное, кажется, что мы ее просто не слышим. Какая-то женщина опускается рядом с ней на колени и, обняв, пытается, оттащить в сторонку, потому что священник говорит, что старику нужно больше места. Но девочка крепко вцепилась в руку деда и кричит:
— Мы уже так далеко ушли,
Я вижу отчаяние в ее глазах и отворачиваюсь.
— Не оставляй! — кричит она таким пронзительным и высоким голосом, что я не понимаю, как Бог может ее не услышать.
Я знаю, что девочка обращается к дедушке, а не ко мне. Но она так это произносит и так при этом смотрит, что я почти застываю на месте.
— Прости, — шепчу я, хотя она, конечно, не может меня услышать.
И мы уходим в сумерки, все дальше от нее.
Словно пытаемся скрыться от подступающей смерти.
Мы идем в полном молчании. До наших ушей долетает вой сирены скорой помощи. Пульга озирается по сторонам, его глаза блестят, когда он пытается сообразить, где мы и куда нам надо двигаться. Я знаю, что ему хочется заплакать, что сердце у него болит за девочку и ее деда. С моим сердцем та же история.
«Мы ушли так далеко!» — как странно и пугающе прозвучал этот ее крик. Несмотря на суматоху, требования сделать искусственное дыхание, вызвать неотложку, отойти подальше и дать старику место — несмотря на весь этот шум, я всю жизнь буду помнить ее голос, разносившийся по всему шелтеру. Я чувствую этот крик внутри себя.
— Думаю, нам туда, — говорит Пульга.
Его слова возвращают меня к реальности. Пульга изучает свои заметки, смотрит в блокнот (я видела, как он что-то писал там, поглядывая на карты, развешанные по стенам шелтера). Впереди я замечаю людей, которые вышли раньше нас и теперь двигаются в том же направлении. Улица заполняется все новыми и новыми мигрантами. У всех этих людей довольно потерянный вад.
