— Полюбишь, — убеждала директор театра Ира Кучеренко.
И правда, Оля полюбила.
Жили на Домодедовской, в высотке на последнем этаже. Оля готовила, убирала квартиру, пыталась подружиться с его друзьями. Так она представляла семейное счастье. Алеша прописал ее в квартире и даже предлагал обвенчаться в церкви.
Потом, когда Оля была на гастролях, муж привел проститутку. Глухие очень наблюдательны, но особой наблюдательности тут не требовалось.
Алеша валялся у Оли в ногах. Оля позвонила Алешиному отцу. «Ты можешь его простить?» — спросил свекор.
И Оля простила.
Потом был еще раз. И еще.
Чужие женщины проявлялись в деталях. Волосы на полу. Кто-то трогал крем. Пробка из-под шампанского под батареей. Фрукты — он не ест фруктов, а ей никогда не покупал. Жизнь превращалась в подробный ад.
Оля начала проверять телефоны мужа и как в плохом анекдоте под записью «строитель» нашла 25-летнюю Таню. Таня делилась секретами анального секса и просила Олю не мешать их счастью.
Кончилось тем, что Оля начала вступать в обширную переписку с Алешиными любовницами. Сам Алеша уже не валялся на коленях. Он называл ее истеричкой и намекал, что тут никто никого не держит: «Но я тебя, конечно, не гоню — ты же бездомная».
Потом случился этот смог. Алеша уехал пережидать в деревню, Оля осталась в Москве. И обнаружила, что пропала сорочка. Кружевная, любимая.
Позвонила, предъявила претензии. «Хочешь уезжать — уезжай», — спокойно сказал Алеша; «Но зачем ты удержал меня тогда, в первый раз?» Алеша бросил трубку.
И Оля решила уйти. Собрала вещи, потом начала ходить по квартире. Особенно почему-то было жалко, что недавно сделали ремонт.
Дальше Оля помнит плохо. Но, судя по милицейскому протоколу осмотра квартиры, Оля разбила все, что могла разбить. Стеклянные двери шкафчиков, плиту, скульптурки, посуду, окна. Окна Оля выбивала руками. Увидела кровь, занервничала и выпила успокоительного — сразу пузырек.
— И только тогда я поняла, что очень хочу жить.
Оля дошла до соседки, объяснила ситуацию и попросила вызвать скорую.
Так Оля оказалась в психиатрической больнице.
Аудитория занята — там репетируют те, кто имеет на это большее право, чем нелегальный «Синематографъ». Актеры и Назаренко собираются в 13-й. Это гримерка. Диваны, стулья, чай.
Переводят «Алису в Стране Чудес» на жестовый язык. На «Алису» департамент соцзащиты Москвы неожиданно дал грант в 500 тысяч. Премьера, кажется, откладывается — кэрролловские парадоксы на жест перевести нелегко. После некоторых колебаний актеры заменяют «люди с другой стороны земли» на «люди Арктики и Антарктики». Словосочетание «сторона земли» на жесте не имеет смысла. Жестовый язык очень логичен.
Отдельных жестов в жестовом языке меньше, чем слов в русском. Но на смысл влияет скорость и направление жеста, положение рук относительно корпуса, слова, которые проговаривают губы. Глухие говорят не руками — всем телом.
Ощущение жестового языка у каждого свое. Настя может думать на жесте и на русском, и это будет по-разному. Маша думает образами и не улавливает тот момент, когда картинка в голове превращается в движение рук. Оля тоже думает образами, но сны ей снятся на жесте.
Как глухой ощущает жестовый язык изнутри? Как дорогу от точки к точке. Каждая точка — это смысл. Чтобы дотянуться до точки, ты делаешь движение. И еще. И еще.
Особенно сложно поддаются переводу языковые парадоксы и созвучия. Жесты должны быть похожи, и труппа «Синематографа» решает, как сказать «антиподы» и «антипятки», чтобы было смешно.
Текст пьесы на жестовом серьезно отличается от оригинального. Вот и сейчас Назаренко предлагает заменить вопрос «Куда ты идешь?» на «Откуда ты падаешь?»
Из одной руки делается земной шар, из другой — человечек, который летит, летит, летит сквозь землю. Настин зацепляется и долго болтается, пытаясь спастись. Леша переворачивает земной шар и падение оказывается путем на поверхность. Олин человечек падает прямо и долго, затем исчезает.
В психиатрической оказалось так страшно, что через пять дней Оля упросила врача отпустить ее под расписку.
В больнице Оля выучила новое словосочетание — «состояние аффекта».
— Мой психотерапевт говорит: то, что я сделала, это нормальная реакция женщины.
Пока Оля лежала в психушке, Алеша подал в суд — отсудить стоимость разбитых шкафчиков. Потом еще оказалось, что Оля украла деньги — 50 тысяч, если точно.
— Но Алеша отказался отдавать мой паспорт, — го ворит Оля. — И адвокат сказал: это похищение доку ментов, это уголовное дело!
До суда иск не дошел.
Оля спрашивает: «Почему он не навещал меня в больнице?»
— Мы включим дежурку и собственный магнитофон. Дежурку выключим, магнитофон унесем, — убеждает Назаренко охранника. Охранник недоверчиво топчет ся в дверях и хохмит. Он знает позицию нынешнего ру ководства института: «Синематографъ» здесь чужой и на репетиционную площадку права не имеет.
Руководство института поменялось в 2009 году, и теперь репетиции проводятся в тайне, пускай и довольно условной. За неделю в окнах между официальными занятиями иногда получается втиснуть четыре полноценных прогона.
