Да, она должна прекрасно понимать, что больше ей и впрямь не скажут. Точно не Тихонов. Да тут и так всё понятно — всё отлично между собой стыкуется.
— Ну, хорошо, что всё хорошо вышло, — поднялась она со вздохом, — Пойдём, Катенька. Побалую тебя, умницу.
— Угу… — тихо пробурчала девочка, поднимаясь следом, — Ну ладно… пока, Миша.
— Ага… пока, — неуверенно ответил я.
Она легонько кивнула и медленно пошла на выход — следом за матерью. И я внимательно смотрел ей в спину. В её золотистый затылок.
И мысли наполнили мою голову. С учётом всего пережитого сегодня… с учётом, что я слышал и видел… что я осознал про Катю…
Чёрт, ну что же у меня за характер идиотский! Что я за ребёнок! Почему я не могу придерживаться одной линии⁈ Ну я не могу!
Я чувствую, что я должен это сказать!
— Слушай, Катя, — сказал я, остановив её.
— М?.., — тихо ответила девочка.
— Тогда, когда я пропал, я не в Диснейленд ездил. Эта версия была для всех остальных, — вздыхаю, — Весь год я лежал в коме.
Девочка замерла. И, мне кажется, слегка дрогнула. Я увидел, как глубоко она начала дышать.
— Звучит как враньё и отмазка… — тихо сказала она.
— Да, я знаю. Но это не враньё и не отмазка.
— Понятно, — прошептала она, — Ладно, пока.
— Ага, пока…
И на этом они ушли, а я стал дожидаться уже своих родителей, слушая агитацию Тихонова, почему нам всем стоит пойти на службу.
На этом день закончился.
Всё снова вышло хорошо. Благодаря моей силе.
Этим же вечером. Дом Синицыных.
Катя не хотела, чтобы её баловала мама. Она отказалась, сказав, что просто хочет домой. Поэтому, ничего не купив, ничего не поев, девочка просто добралась до поместья, как ни в чём ни бывало попрощалась с матерью, поднялась на второй этаж и, закрывшись в комнате…
Она прижалась спиной к стене и медленно проскользила на пол. Её грудь затряслась. И на всю комнату послышался тихий всхлип:
— Прости…
Она поджала она ноги и прикрыла глаза.
— Прости меня… пожалуйста, прости. Прости, прости! — повторяла она.
И не сдержавшись, тихо и почти беззвучно… Катя заплакала, осознавая весь вес и всю неправильность того, что она творила.
— Прости… Миша, пожалуйста, прости… — ревела девочка.
Никто этого не увидит. Никто об этом не узнает.
Катя проплакала совершенно одна, и на следующий день, как ни в чём ни бывало пошла в школу.
Хотя… нет. Что-то, всё же, в ней изменилось.
Было скопировано всё.
Каменная площадь. Каменные жертвенные алтари. Выбоины для стекающей крови. Символы. Схемы. Всё. За одним лишь отличием — всего было просто меньше.
Ведь призывать будут лишь одного.
Множество людей были одеты не в балахоны и костяные маски зверей, а в обычную магическую униформу. Они стояли, готовясь к ритуалу. Точнее, они уже были готовы.
Да, было готово всё.
Император Германский без эмоций стоял на возвышенности и впервые за долгое время искренне хмыкнул. Да, даже хмыкнуть, даже дёрнуть уголок губы для этого человека уже нечто редкое и запредельное.
Всё дело в том, что Императору просто несказанно повезло. Да, именно повезло! Повезло, что Максимус, зашедший очень вовремя в палатку, успел выкрасть ритуал призыва. Повезло, что его никто не заметил. Повезло, что всё срослось.
Повезло, что монетка тогда дала чёткий ответ — Михаэль должен быть похищен.
И сейчас всё было готово.
— Ха-а-а… — выдохнул он магические испарения, — Приступайте.
Его голос услышали все: жертвы, лежащие на алтарях, маги, готовящиеся воплотить ритуал, и Максимус, стоящий позади.
Жертвенная магия распространилась и развивается именно в Европе. Для многих стать частью ритуала есть высшее благо — слияние с великой магией. А магия — это главный ориентир, главный источник силы и веры в Европе.
И потому те, кто лежал на алтаре, не боялись. В их глазах не было страха. В их глазах была лишь надежда и умиротворение. Надежда, что после смерти они сольются с великой энергией и станут чем-то большим, чем смертная жалкая оболочка.
Все они были готовы. И потому ритуалисты, скинув руки, начали петь:
Красному царству — красный царь!
Красный царь — красный царь!
Смертную паству на алтарь!
На алтарь.
Да на алтарь!
И кровь полилась.
На следующий день я шёл по школе с хмурым лицом и настроением. И дело даже не в том, что вчера меня хотели убить, что это очередное сражение с судьбой мертвеца. Нет.
С самого утра мне буквально не по себе. Некое то ли предчувствие, то ли ощущение в груди и животе не давало мне покоя.
Рой подтверждал — происходят какие-то изменения, характер которых он не может распознать. Он говорит, что это между пробуждением чего-то и попыткой со мной связаться. Но предположить что это мы не могли, потому что такого, — конкретно такого, — ещё ни разу не происходило.
«Чёрт… не к добру…», — хмурился я, ощущая растущую пустоту в теле.
